Мари-Лор смеялась и шутила вместе с ними. Но странно, временами она чувствовала жалость к новой герцогине. «Как печально, — думала она, — заниматься любовью с человеком, к которому не испытываешь ни малейшего влечения и который тоже не хочет тебя».
Как ужасно ночь за ночью ожидать пьяного нежеланного партнера, а не того, кто охвачен безумной страстью, чтобы увлечь тебя в постель и покрыть поцелуями.
И как должно быть неловко, когда джентльмен… — как это назвал Жак? — «вянет». О чем можно говорить в таких случаях? Но нельзя и предположить, с гордостью подумала она, что такое может произойти с Жозефом.
Все это было невыразимо грустно; возможно, именно этим объяснялась злобность Горгоны.
Конечно, эти проблески жалости исчезали, как только герцогиня наносила новое оскорбление или ставила синяки кому-нибудь за малейшую неловкость или вообще без причины. После очередной вспышки гнева Мари-Лор охотно присоединялась к проклятиям слуг в адрес мадам Амели, а в глубине души гордилась своим превосходством над ней.
«Тем хуже для вас, мадам, — думала она. — Сегодня ночью вас не ждет тот, кто бы крепко прижал к груди, когда бы вы бросились в его объятия. Чьи глаза сияли бы и чья улыбка выдавала его сладострастные мысли. И кто после страстных поцелуев шептал бы вам на ушко самые похотливые, возбуждающие слова, рассказывая, какие новые и интересные вещи он собирается делать в эту ночь…»
Здесь мысли Мари-Лор прерывались, она пожимала плечами и начинала думать о том, что нового они с Жозефом придумают ночью.
Для нее все было новым и удивительно захватывающим.
«Столько позиций! — восхищалась она. — Столько способов! Столько маленьких секретов! Столько настроений и нюансов: радостного возбуждения, торжества, смущения и смешения чувств. Столько оттенков ощущений от того, вверху ты или внизу, горизонтально или вертикально, лицом друг к другу или отвернувшись…» Прошлой ночью он поднял ее, а она обхватила ногами его талию. Она опустилась на него и крепко сжала его внутри себя. Мари-Лор думала, что он отнесет ее в постель, но Жозеф не сделал этого. Пока у него хватало сил, он так и брал ее, стоя посреди комнаты, а она извивалась в его руках, временами бросая взгляд на их отражение в зеркале.
«Как странно и чудесно, что мы так подходим друг другу, — думала она, — вместе мы образуем какого-то яростного и прекрасного зверя с двумя спинами».
Они играли и смеялись, восхищались и дразнили, под их шепотом и смешками скрывались непроизнесенные мольбы: «Да, так, еще! Бог мой, не останавливайся!» — мольбы переходившие в настойчивые требования. Они умоляли, настаивали, требовали и указывали: «Да, еще раз, вот так!»
«Существовали ли более прекрасные поэтические фразы, чем просьбы любовника? — спрашивала себя Мари-Лор. — Разве пара односложных звуков не выразительнее слов „я хочу“?» Их крики, как катящиеся океанские волны, на пике страсти разбивались на тысячу хрустальных капель, затихали, переходя в стоны, вздохи и тихий смех, а потом угасали. Забавно, что прекрасно владеющие словом люди могли общаться, пользуясь такими простыми грубыми фразами.
Она улыбнулась, вспомнив то утро в амбаре, когда она с беспокойством и страхом спросила: неужели люди на самом деле так неприлично ведут себя? Теперь она стала намного умнее, уверенная, что люди делают почти все, прозаическое или поэтическое, получая бесконечное множество удивительных результатов.
Результаты? Ах да, результаты! Чувство удовлетворения, насыщения, абсолютной гармонии и завершенности — за которыми последует так же неизбежно, как ночь следует за днем, новое медленное, восхитительное нарастание желания. Одновременно — восхитительное и невыносимое. Оно было бы невыносимым, если бы ее не ожидало очередное свидание.
Мари-Лор поняла, что может вызывать новые ощущения в любое время. Время от времени неожиданно и очень точно. Это обрадовало ее, — ведь тело могло воспроизводить самые сложные и эфемерные ощущения. Она изумлялась, как воспоминание (одно воспоминание!) о ласке могло вызвать дрожь во всем теле.
Стоя на кухне у таза с водой, Мари-Лор неожиданно для себя ощущала, как пробуждается ее чувственность. Она переносилась в то время, когда Жозеф впервые коснулся языком ямочки на ее шее или когда его пальцы коснулись (всего лишь коснулись!) складочки под ее ягодицами.
Она вибрировала как камертон — внутри как будто пылал огонь, а ее воображение покорно вслед за телом восстанавливало в памяти произошедшее. Бесполезно было сопротивляться. Все, что она могла, это удержаться на ногах, когда чувства охватывали ее. Она упиралась ногами в пол, выгибала шею, поджимала пальцы ног и просто отдавалась наслаждению, владевшему ее телом.
Мари-Лор чувствовала себя совершенно удовлетворенной. Но лишь на мгновение. Затем в ней сразу же просыпалось желание — она так хотела его физически, а не воспоминания. Хотела прямо сейчас, а не ночью. И тогда мышцы сводила судорога, а глаза наполнялись слезами.
«Прекрати, — ругала она себя. — Прекрати, надо работать». Она подавляла свои чувства, заставляла себя мыть и высушивать горшки, прежде чем придет Николя проверить, как идут дела на кухне. Мари-Лор осторожно вытерла блюдо из тонкого фарфора и поставила его на стопку уже готовых. Она отчаянно боролась со своими мыслями, стараясь вернуть их в реальный будничный мир — шумную, душную, грязную кухню, где у нее болела голова, ныли огрубевшие руки, а плечи становились несгибаемыми как камень.
Вернуться в этот мир было нелегко. Она постоянно преодолевала желание уступить своим измученным нервам и искушающему воображению. Но потерять над собой контроль означало бы катастрофу.
Больше всего девушка боялась разбить ужасно дорогой фарфор. Она только надеялась, что это будет то, чего в семье имеется в избытке, как чашек или блюдец. Николя не сможет скрыть, если она разобьет чайник. Придется доложить Горгоне, и за преступлением последует соответствующее наказание.
Конечно, ее накажут не сразу. Мари-Лор знала: какому бы наказанию ее ни подвергли, оно будет отложено до тех пор, пока Жозеф благополучно не женится и приданое не будет переписано в собственность семьи. А пока Горгона не рискнет вызвать его гнев, наказывая девушку, с которой он развлекается. Увольнение может подождать, пока он не уедет…
Мари-Лор чуть не присвистнула, неожиданно заметив отвратительное пятно пригоревшего жира, ускользнувшее от ее внимания. Она яростно принялась отдирать его. Пятно превратилось в ее смертельного врага, и не было ничего важнее, чем заставить его исчезнуть.
Но не страх перед наказанием рассеял ее мечтания и даже не вероятность того, что ее выгонят, не заплатив заработанных ею двадцати ливров.
