водорослью надо покончить!
- Думаю, Яшма согласится нам помогать, - сказал я, подумав. - Но она еще не оправилась. Из-за яда, который оранжевые всыпали ей в рану на груди, она едва шевелит правой рукой.
- Яд святош убивает взрослого кита, а это полосатое чудовище еще живо! Ничего с ее рукой не сделается. Как только сможет держать грабли, приводи ее сюда. Я все сказал.
Больше Карпуша со мной не говорил, да и некогда было: каждые десять минут оранжевые привозили целые тачки миналии, собранной с грядок. Проклятая водоросль из одной крошечной частицы за несколько часов вырастала в трехметровую нить! Приносили ее быстрее, чем мы успевали отнести, перемешать и размазать то, что уже было. Собирать перегной мы тоже не успевали: в лучшем случае в оборот попадало три четверти, остальное валялось на территории зеленых вместо почвы.
Сражение, казалось, было уже давно. Прошло не больше суток с тех пор, как черные уплыли обратно на Остов, и тогда это началось. В прудах с водорослями и рыбой появились ростки миналии. Началась новая борьба.
С каждым днем миналия захватывала все новые участки. Несмотря на то, что зеленые гребли без устали, Огузок обрастал ей на глазах. Все надеялись, что водоросль скоро сбавит обороты, что ее соберут и она прекратит портить наш урожай. Но сегодня был уже шестой день... Становилось ясно, что это дерьмо не может просто взять и внезапно закончиться.
Когда солнце стало садиться, все зеленые сложили грабли у одной из стен и отправились по домам. В отличие от зеленых, я жил с другой стаей и мне нужно было сначала идти к Банным Гротам, чтобы смыть с себя яд, а только потом уже домой. Но в этот раз я почувствовал, что не могу шагать так далеко. Усталость, накопившаяся за эти дни, словно цепью приковала меня к этой части острова. Все, что я сделал, это нырнул в море и поплыл вдоль берега к желтым, надеясь, что соленая вода смоет хоть что-то.
Выбравшись из воды, я поспешил к дому Вадика, где все еще жила Яшма. Мы условились, что на суд пойдем вместе, так что ночевать я решил тоже у желтых.
Я был почти уверен, что Погодник завтра проголосует за невиновность Яшмы. Василий - это само собой, она же ему вроде внучки! Луна... с ним я пытался говорить, но он не выдал своей позиции. Однако, он верит сыну, и если Погодник оправдает ее, то и Луна тоже. Получается, четыре голоса против Солнца, и неизвестен только голос Буревестника. Это почти полная победа!
Я пытался подбодрить Яшму, успокоить ее, однако она не поддавалась.
За те дни, что она провела у желтых, она поняла, каким прекрасным местом стал на Огузок. И хотя она еще не была в Гротах, не знала о шахтах, о металле, и не видела чудесные разрисованные дома фиолетовых, она всей душой мечтала о той жизни, какая ей откроется на свободном острове.
Но чем быстрее она выздоравливала, тем ближе был суд, который мог бы лишить ее всего. Ее могли отправить обратно к черным, могли приговорить к смерти, или, кто знает, какую еще участь для нее может потребовать жаждущий мести Солнце.
Молчаливая, Яшма почти не слушала меня, не позволяла до себя дотрагиваться. К ночи и вовсе выгнала меня из дома Вадика, так что мы не встретились даже утром: они уши на суд без меня.
Когда я пришел на главную площадь, находившуюся вокруг шатра совета, там уже столпились жители со всего Огузка. Суд должен был быть публичным, потому сюда пришли все неравнодушные. Разумеется, площадь была заполнена оранжевыми и желтыми, но также я заметил среди них несколько голубых, синих и даже фиолетовых.
Многие на Огузке слышали историю Яшмы, и всем им хотелось посмотреть, чем же она кончится.
Из всех предводителей последним пришел Погодник. Я не виделся с ним с самого дня сражения, и теперь с досадой отметил, что выглядел он скверно. Он шагал, тяжело опираясь на свой посох, третий глаз закрывал кривой тюрбан. То ли оранжевые не слишком старались его вылечить, то ли шторм и вправду выпил из него все силы.
Когда все предводители, наконец, собрались, из шатра на площадь вынесли стол, так чтобы они могли сесть в ряд напротив толпы. Яшму посадили между людьми и судьями, лицом к последним.
Я видел ее в первые в это утро, и сразу заметил, как она преобразилась.
Исполненная решимости, готовая ко всему и уверенная в своей силе, она выглядела отнюдь не преступницей. Вряд ли она вообще была способна испытывать чувство вины.
На ней было белое платье, сделанное наскоро, но ладно. Ее волосы были убраны в чудные косы, тонкой сетью обрамляющие свободную гриву. Ни дать, ни взять, гордая дама с верхних ярусов Остова. Она выглядела куда лучше, чем оборванные жители Огузка.
Мы не сказали друг другу ни слова, но я находился возле Яшмы столько, сколько это было возможно. Перед самым началом меня отправили в первые ряды, откуда я мог только наблюдать. В самом суде мне, разумеется, участвовать запретили.
Первым заговорил Солнце - никто не мог отнять у него этого права. В конце концов, он ждал этого момента дольше всех.
Поднявшись со своего места, он обвинил Яшму в предательстве, в смерти двух сотен человек и, разумеется, в шпионаже. Пока он говорил, оранжевые за моей спиной аж подобрались, будто чайки, готовые броситься на добычу. Это был их час возмездия... по крайней мере, они на это рассчитывали.
- Из-за твоего доноса погибли две сотни человек! - воскликнул Солнце в конце своей речи. - Их непрожитые жизни на твоей совести, убийца!
Оранжевые зашумели, поддерживая своего предводителя.
У меня в подкладке куртки было спрятано два кинжала, я незаметно потянул руки к ним, чтобы в случае чего быть готовым защищать Яшму. Конечно, против почти тысячи оранжевых мы вдвоем ничего не стоим, но оставлять ее толпе я не собирался.
- Ты обвиняешь меня в смерти своих людей, но меня там даже не было! - крикнула Яшма, вставая со своего места. Ее окрепший голос вырвался в дрожащий рев, сравнялся по громкости с шумом сотен голосов, и то что, что она сказала дальше, услышали все. - Но ты там был! Что ты сделал для того, чтобы защитить своих людей!?
Голоса смолкли на пару мгновений, но затем по толпе разнесся недоуменный шепот. "Что, что она ему сказала?" -
