цветовой сигнализацией баланса средств на счету и мешочек кожаный, «кошель» называется. Видимо, для расчетов там, где палочку не принимают. Мама и Любава ждут нас, сидя в удобных креслах и чему-то улыбаясь, при этом сотрудники банка очень вежливы и предупредительны, что наводит на мысли.
Муж Авдотьи и отец Любавы погиб, когда девочке было пять лет, и с тех пор наша мама никого в дом не приводила: очень любила его, даже мертвого. Это, конечно, достойно уважения. Поэтому она, наверное, понимает нас с Сережей. А может, потому, что просто хороший человек.
Сегодня мы двинулись за покупками. Весь арсенал остался дома, то есть у нас с собой только ножи, но мама говорит, что преступности почти никакой нет, а нападать на нас дурных нет. Торговые ряды выглядят рынком. Привычным таким рынком, с одной стороны лавочки, с другой — прилавки, в общем, ничего особо интересного. Торгуют, правда, всем чем угодно, но у нас четкий план.
Любава, рассмотрев то белье, которое у меня в наличии, то есть армейское, слегка перешитое, пришла в ужас. Теперь мы идем к белошвейкам. То есть именно с них начнем, ну и дальше пойдем… Белошвейки шьют трусы и прочее белье, а готового здесь не бывает, потому сошьют конкретно на нас. Очень меня интересует процесс обмера и примерки, учитывая, что разлучать меня с Сережей нельзя.
Это, кстати, сегодня обнаружилось — мне постоянно нужен с ним тактильный контакт сохранять, иначе страх возвращается. Ну, или быть обнимаемой мамой. А вот с Любавой это не работает, так что из банка, выглядящего каменным одноэтажным приземистым домом серого цвета, мы выходим под ручку. Я одета в полученное при появлении в этом мире, жених мой тоже. Но медали на груди, конечно же, как же иначе?
Мы отпустили войну, хотя мне до сих пор интересно, почему мы, во-первых, туда вообще попали, а во-вторых, отчего меня пытались сломать, а для Сережи это все было намного проще? Неужели только потому, что он офицер? Или же тут какая-то загадка… Надеюсь, однажды я это узнаю.
— Ваши деньги, дети, это ваши деньги, — отказывается мама, когда Сережа хочет отдать ей расчетную палочку. — Вырастете — вам пригодятся, а сейчас вы мои дети.
Что это значит, я поначалу не понимаю, но затем осознаю… Мне немного странно, но все необходимое нам именно что покупают, оставив деньги нам, как шутит Любава: «На булавки». Надо будет разобраться с покупательной способностью, ну а пока мы доходим до белошвеек. Их мастерская представляет собой небольшой дом с комнатами, где и заказывают продукцию, насколько я понимаю. Белого цвета стены как будто намекают на то, чем здесь занимаются.
— Раздеваться нужно будет? — обреченно спрашиваю я у мамы.
Мне некомфортно раздеваться на людях, да и в принципе… Оставил свой след мир, где мы побывали, оставил. Поэтому мамочка меня очень хорошо понимает. Не чинясь, она обнимает меня, улыбнувшись.
— Не нужно, Варенька, — ласково говорит она, затем кивнув ожидающей нас женщине в бежевом закрытом платье. — Обмер только вместе, истинная любовь.
— Ого! — явно не может сдержаться белошвейка, а затем приглашает нас с Сережей следовать за ней.
Раздеваться действительно не надо, нас обмеривают каким-то обручем, попросив сначала любимого, затем меня встать внутрь, а затем подняв его до талии и опустив обратно. Белошвейка говорит, что это колдовство такое специальное, потому что людям некомфортно где попало трусы снимать. С этим я больше чем согласна. Белье нам привезут завтра прямо домой, что заставляет улыбаться такому сервису.
После белошвеек нам нужно купить одежду. Вот тут меня ставят в тупик, потому что, оказывается, в Тридевятом нет смены времен года. Царство, можно сказать, разделено на климатические зоны, в каждой из которых ровно одно время года. Вот это с ходу в голове не укладывается, но Любава говорит, что в школе нам расскажут, хотя сама она учится не в ведовской школе, а в какой-то другой.
— А может, и нас в другую? — интересуюсь я, потому что первое впечатление у меня не очень.
— Нельзя уже, — качает головой мама. — Дар у вас раскрывается, а столица нам нравится, другую строить никому не хочется.
Получается, не такой уж и безопасный у нас дар. Интересно, надо будет подробнее об этом узнать, ну а пока нужно купить школьную форму, мне набор платьев, потому что я девочка, а Сереже одежду более-менее по вкусу, хотя он, по-моему, хочет ходить в своей. Ну в той, которую мы на НКВДшном складе нашли. И тут оказывается, что мамочка об этом не забыла.
— Мастер, — зовет она портного, вытаскивая на свет, я даже не понимаю откуда, форму. — Вы можете построить что-то подобное?
— Интересная одежда… — задумчиво произносит старичок в характерной такой кожаной жилетке и таких же штанах.
— Это из родного мира моих детей, — объясняет ему мама. — В минуту, когда им некомфортно, они предпочитают свое, но у нас другие правила приличия.
— Штаны девушке действительно… — вздыхает мастер, обещая затем подумать.
Здесь девушкам и девочкам носить штаны считается неприличным, причем более неприличным, чем голой на улицу выйти, что мне не очень понятно, на самом деле. Сережа мрачно шутит об удобстве пользования, а я понимаю, что шутка может и не оказаться таковой, не зря же у меня только платья да юбки? Впрочем, от портного, оставленного в глубокой задумчивости, мы уходим спустя час.
— А сейчас куда? — интересуюсь я.
— Прогуляемся к «обережным», — отвечает мне мама. — Вы, конечно, великие воины, но обереги — это ваша безопасность, поэтому они необходимы.
Тут я полностью согласна: все, что служит нашей безопасности, нам абсолютно точно надо.
Сергей
Варя оттаивает, это заметно. Учитывая тепло мамы и заботу Любавы, это неудивительно. Они дают нам почувствовать себя детьми, по-моему, это просто бесценно. Я за них, если нужно, все царство корнями вверх переверну, что тоже логично. И вот с деньгами этими… нам просто дали понять, что наши деньги должны остаться у нас, а обеспечивать детей должны родители. С одной стороны, это тяжело принимается, но вот с другой…
Торговые ряды напоминают вещевой рынок, коим и являются на самом деле, с другой стороны — в старых фильмах-сказках так показывали места
