моей голове. Согласно полученной не известным мне пока способом вчера бумаге, наше с Сережей место в первом специальном классе, что бы это ни значило. Карета въезжает в ажурные ворота, за которыми виднеются дома, как бы не деревня при школе, кстати. И богатые дома, и не очень, впрочем, они мне неинтересны.
Я смотрю на школу. Совсем недавно меня прямо от этих ступеней забирала карета, а теперь я сюда возвращаюсь почти добровольно. Ассоциаций тем не менее школа не вызывает никаких. Возможно, действительно было виновато проклятье, а может, и предменструальный синдром, кто ж это точно скажет… Но главное — сейчас я нормально себя ощущаю, ничего не пугаюсь, ни на кого не бросаюсь.
— Пойдем, — предлагает Сережа, беря укладку на плечо. — Поглядим, что день грядущий нам готовит.
— Текущий день, — вздыхаю я, выбираясь из кареты. — Не хочу учиться.
— До жениться нам еще лет шесть, — хмыкает он. — Так что без вариантов, ибо пока даже женилка не работает.
— В чем-то это и хорошо, — улыбаюсь я, чувствуя, как меня отпускает напряжение.
Войдя в здание, внутри выглядящее на уровне начала века эдак двадцатого, если судить по фильмам, мы с Сережей поднимаемся по вычурной широкой лестнице на третий этаж, где, судя по объяснениям в той же бумаге, и находится наш первый специальный класс. Дверь прямо напротив лестницы.
— Здравствуйте, — здороваюсь я, войдя в большой класс.
— Здравствуйте, — откликается кто-то, а я осматриваюсь.
Здесь нас человек пятнадцать, парты напоминают те, что я видела в старых фильмах, — с поднимающейся крышкой и намертво закрепленными сиденьями. Первая парта у двери свободна, туда я и направляюсь. Усевшись, слышу голос девочки, сидящей за нами. Судя по всему, она успокаивает свою подружку, которой отчего-то больно. Даже если ту и наказали, у нас есть средство, поэтому я с ходу разворачиваюсь назад.
— Где больно? — спрашиваю я. — Покажи!
— А тебе какое дело! — раздраженно выплевывает ребенок лет десяти, поднимая голову, но сейчас я смотрю не в глаза, а на руки девочки.
— Сережа! — зову я. — Смотри-ка…
— Опаньки, — сообщает мой жених. — Руки бережет?
— Не туда смотришь, — показываю я ему пальцем, на котором кольцо. — Арахнодактилия[11], суставы отечные… Ну-ка, встань! — командую я, отчего заплаканная девочка безропотно встает, а я киваю. — Ну и переразгиб в коленном. Странно, сказочная же страна, откуда генетика?
— А что, в сказочной стране перекрестное опыление запрещено? — удивляется Сережа, раскрывая укладку.
Звенит звонок, но мы на него внимания не обращаем. Я осторожно натягиваю ортезы, о которых вчера только подумала, на руки девочки, снова усадив ее за парту, Сережа выдает местный аналог НПВС[12]. Не до звонков нам, девочке больно, очень больно, а никто ей даже не догадался помочь, да еще и, судя по тому, как сидит… есть вопросы.
— Сережа, пиши диагноз, рекомендации… — мы понимаем друг друга с полуслова, а синдром Элерса-Данлоса[13] известен почти сто лет уже, так что в двадцать первом веке сюрпризом не является. — И обязательно — сходить к колдуну, проверить на проклятья. Вдруг какая-то колдовская штука.
— Ага, — кивает Сережа, записывая на лист бумаги, невесть откуда взятый, все, что я говорю. — Вполне может быть не генетика, а сюрприз посмешнее. Ты в своем предыдущем мире кем была? — спрашивает он ребенка.
— Гра-графиней, — заикнувшись, отвечает она, а мы переглядываемся, кивнув друг другу. Для дворян перекрестное опыление, как любимый поэтично назвал кровосмешение, отнюдь не редкость.
— Теперь больно не будет, — мягко говорю я ей. — Не надо плакать, хорошо? А бумагу эту отдашь опекунше своей, — я передаю лист девочке. — Все хорошо будет.
— Лекари в двенадцать лет, — слышу я ошарашенный голос за своей спиной, моментально обернувшись обратно.
— Ой, здрасти, — здороваюсь я, увидев немолодого седого мужчину, по-видимому, нашего учителя.
— Здравствуйте, лекари, — чуть склоняет он корпус перед нами, обозначив поклон. — Зовут меня Мефодий Игоревич, я буду учить вас арифметике и основам колдовства.
Начинается урок, причем Мефодий Игоревич будто считает все произошедшее чем-то естественным и специально внимания больше не обращает. А вот дальше становится очень интересно, потому что он рассказывает, как изменяется теперь обучение. Раньше ведуний и колдунов учили отдельно, но новый директор сказала, что нужно всем учить одно и то же, поэтому мы сейчас изучаем основы колдовства, а ведовство с ними Кикимора Александровна проходить будет. То есть уже интересно.
— Колдовство от ведовства отличается тем, что в полной мере оно доступно только мальчикам, за одним исключением, — рассказывает Мефодий Игоревич. — Кто знает, какое это исключение?
— Истинная любовь, — тоненько говорит девочка, сидящая за нами.
— Правильно, Фрося, — кивает учитель. — У нас в классе сейчас одна пара носителей истинной любви, месяца через три и вторая присоединится.
Взгляды всех учениц, потому что, кроме Сережи, здесь мальчиков нет, скрещиваются на нас. Я физически ощущаю эти взгляды — удивленные, пораженные и даже завидующие. Впрочем, Мефодий Игоревич продолжает урок, объясняя, что начала колдовства доступны и девочкам, при этом медленно перейдя к сути урока.
— Давайте запишем классификацию колдовских чар по типу, а затем и по мощности, — предлагает он нам.
Звонок звенит минут через пятнадцать, когда я как-то слишком уже устаю. Откинувшись на спинку стула, я прикрываю глаза, но не тут-то было — на меня налетает эта Фрося, графиня бывшая. Она пытается упасть передо мной на колени, что ей не дает сделать Сережа, благодарит и плачет от счастья. Ей не просто поверили впервые в жизни, но и помогли. Кстати, надо будет со Степанидой поговорить, насколько я помню, о ней говорили как о главной по сиротам.
— Не надо плакать, — успокаиваю я эту потерянную девочку. — Больно больше не будет.
— Лекарь сказал, что я придумала, — объясняет мне она. — И меня… Ну… Чтобы не придумывала…
— Это что за неуч такой? — удивляюсь я. — После уроков задержись-ка, тут нужно разобраться. Больно больше не будет!
— Хорошо, — кивает девочка, кажущаяся сейчас совершенной малышкой.
— Да, — кивает Сережа. — Связь нужна… Ну что, дальше пошли?
Сергей
То, что мы с ходу пациентку себе нашли, для меня стало сюрпризом, конечно, но небольшим, а вот то, что какой-то лекарь
