сам на первом в угловой, с другого конца коридора. Тут хоть тепло. Марина! Тут к Филимону Иосифовичу пришли.
С этими словами он постучал в простую деревянную дверь и нажал на ручку. Сзади раздался удивлённый свист, и я полностью поддерживал Саню. На фоне общей нищеты института и безденежья небольшая комната выглядела настоящей сокровищницей. Только персональных компьютеров — три! А ещё куча другого оборудования, цены которого я не знал. И при всём этом — стоящая прямо здесь раскладушка, со свёрнутым в рулон бельём. Заклеенные газетами окна.
— В чём дело⁈ — устало спросила молодая женщина, с фиолетовыми мешками под глазами. Поверх свитера и джинсов, на ней был видавший виды белый халат.
— Лейтенант Патрбов, уголовный розыск, — вновь показал я корочки. — Сегодня на имя профессора Ченжерштейна поступили угрозы, хотим убедиться в его безопасности.
— Да вы что? — распахнула девушка глаза. — У него нет врагов! Я вас заверяю! Профессор — чистейшей души человек!
— Слушайте, не надо на меня орать, — поморщился я, поправляя автомат. — Просто отведите меня к нему, и всё выяснится.
— Конечно-конечно. Он сейчас должен быть на шестом крытом питомнике, — ответила девушка, переодевая обувку с меховых валенок, на ботинки. — Не представляю, кто может желать профессору зла. Он самый святой человек из тех, которого я знаю. Учёный, с большой буквы. Если бы не он. Да что там, некоторые говорят, что стоило бы назвать институт его именем.
— Он так много сделал? — уточнил я, следуя за ассистенткой, и та уверенно закивала. — Я уже слышал про подготовку обезьян-космонавтов.
— Это при союзе было, — со вздохом отмахнулась молодая женщина. — Когда всё развалилось, институту пришлось бежать из Абхазии, от войны. Мы чуть не потеряли всех питомцев, и только чудом сумели перевезти особей. А сейчас у нас больше двух тысяч обезьян разных видов!
— Так чем профессор занимается?
— Нейроситмуляция коры головного мозга. Это настоящий прорыв! Ему прочат за это Нобелевскую! — с восхищением говорила девушка. — Обезьяны становятся умнее, послушнее, их порог обучаемости растёт. Да что там, они начали передавать язык жестов, которому их обучили, другим особям! Это фактически передача знаний!
— Не боитесь восстания обезьян? — с усмешкой спросил Саня.
— Ой, да что вы, откуда? Это фантастика, и не слишком новая. К тому же они становятся послушней, рассудительнее. — ответила ассистент. — А некоторым наиболее выдающимся мы даже присваиваем номера в топ сто.
— Это как-то применимо к людям? У меня есть знакомый, который говорил, что его брату лечение от вашего профессора очень помогло, — вспомнил я слова милиционера, валяющегося в багажнике. — У него убрали психические отклонения.
— Что вы такое говорите, в России опыты на людях строжайше запрещены! — негодующе сказала Мариночка, но по тому, как она дёрнулась, я понял, что дело тут нечисто. Похоже, она участвовала во всех делах учёного, включая не совсем законные. — Но, конечно, если бы они применялись, это могло вернуть к нормальной жизни десятки, если не сотни тысяч людей по всему миру.
— И что же можно вылечить такой стимуляцией?
— Любые заболевания, связанные с работой головной коры. Понимаете? Любые! Но до этого ещё очень и очень далеко. Увы, — покачав головой, ответила она. — Но если его исследования подтвердят, признают мировые научные журналы и сообщество, это будет настоящий прорыв!
— Похоже, вы в него не на шутку влюблены.
— Конечно! Что? В смысле, нет. Естественно, нет. Но его работы — это просто потрясающе! — тараторила девушка, проведя нас около клеток со спящими приматами.
Мы шли мимо гигантских сеток, внутри которых были обустроены тёплые жилища-пещеры, мимо открытых, уходящих в лес вольеров.
— Сколько у вас здесь обезьян, говорите?
— Две с половиной тысячи, — не без гордости заявила девушка. — И все они нуждаются в еде и уходе. Ежегодно институту и питомнику требуются миллионы долларов финансирования. Увы, таких денег ни у кого нет. Но то, что жертвователи передают через Филимона Иосифовича, — уже гигантское подспорье.
В этот момент из темноты на нас прыгнуло нечто, в последнюю секунду зарычав и оскалив клыки, которым позавидовали бы и волки. Саня в страхе отскочил, выхватив нож. Я вздрогнул, одним движением скинув автомат с плеча. И только Марина рассмеялась, а в ответ на это закричала, заухала обезьяна за стальной сеткой, тыкая в нашу сторону пальцем.
— Не бойтесь, это они так играются, показывают чужакам свою территорию, — объяснила ассистент. — Они совершенно неопасны.
— В этом я не уверен, — пробормотал я, но автомат поставил на предохранитель и повесил обратно на плечо. — И за какие заслуги ему платят деньги? Опыты?
— Увы, это так. Приходится проводить не только те, что безвредны для приматов, но и опасны. Фармацевтические компании платят неплохие деньги за испытания лекарственных препаратов, вакцин, кремов и прочего, — со вздохом ответила ассистент. — Но мы вынуждены отвлекаться от основных исследований, чтобы спасти институт.
— Выходит, всё держится именно на нём, на Ченжерштейне? — невесело спросил Саня, оглядываясь вокруг. — А если он уедет или пропадёт?
— Да не дай бог! Сплюньте и по дереву постучите! — испугалась женщина.
— Может, мы ошиблись? — тихо спросил Саня, когда мы подходили к расположенному между вольерами небольшому двухэтажному зданию, состыкованному с клетками, в которых спали обезьяны. — И лейтёха нам наврал?
— Конечно. Конечно… — усмехнулся я, прекрасно понимая, что ситуации бывают разные. Миллионы долларов для находящегося в глуши института. Нет, всякие люди бывают, но я слабо верю в человеческую доброту и самопожертвование тех, у кого есть большие деньги. Это бедняки обычно готовы делиться последним.
С другой стороны, если это не просто деньги, а вложения. Не знаю ни одной армии или спецслужбы мира, которая не захотела бы иметь послушных сверхлюдей. А именно на такое звание тянули покушавшиеся на нас сегодня киллеры. Быстрые, с молниеносной реакцией, чётко координирующие свои действия. Единственное, чего им не хватало — нормального войскового обмундирования. Ну, может, ещё времени.
Будь у них один единственный станковый крупнокалиберный пулемёт, и мы бы ничего не смогли сделать. С помощью четырнадцатимиллиметровой дуры, стены спортзала можно было прошить не сложнее, чем бумагу. А озаботься они нормальными бронежилетами и шлемами, вряд ли пострадали бы при столкновении с воздухом, пусть и сжатым до состояния копья.
