Юрась твой хороший урок нам дал. Стыд и позор нам с тобой! Олухи мы, Тима!
— О чем ты?
— Мы, брат, собственной силы не знаем! Ну скажи мне, чего мы таились от Юрася?! Чего боялись?! Думали, мальчишка, ребенок, не сумеет тайну сохранить, проболтается!
— Закон конспирации, — неуверенно начал Тимофей Петрович.
— Устарел этот закон! Придется нам повиниться перед мальчишкой.
Тимофей Петрович молчал.
— Ну, с этим все! — прервал молчание Спивак. — Переходим к следующему вопросу. Война затянется. Блицкрига у немцев не получилось и не могло получиться. Партия приказывает нам развернуть партизанскую войну. Нужно готовить базу для партизанского отряда. Что ты предпринял для этого?
— Кое-что мы с Кручиной наметили. Километрах в двадцати есть подходящее место в лесной чащобе. Вокруг трясина, топь, и никаких подходов. Одни непуганые лоси вокруг бродят — живое, так сказать, продовольствие. Начнем там рыть землянки, строить склад…
— Будь осторожен. У немцев не должно быть никаких подозрений против тебя… Перехожу к очередному вопросу. Нам нужны опытные боевые командиры. Где их взять? Думал ты об этом?
— Командиры дерутся на фронте…
— А пленные — в гладовском концлагере? Там есть боевые командиры, в числе их такой, как Азарян.
— Азарян? Кто он?
— Кадровый офицер. Опытный артиллерист. Знает саперное дело. Для партизанского отряда такой человек дороже золота. Мы разрабатываем план его побега. Но как вызволить остальных?
— А если напасть на конвой? Их же гоняют в город на работы.
— Нет у нас пока что сил для нападения. Надо искать другой путь.
— Думал я об одном плане, — сказал неуверенно Тимофей Петрович. — Не знаю, выйдет ли… Очень уж он нахальный…
— Ну-ка, выкладывай!
— Хочу попробовать вырвать пленных с помощью самих немцев. Но сначала нужно иметь в лагере верного, смелого человека.
— Есть такой. Мы с ним связаны. В лагере он известен под именем Егора Кротова. Не знаю, настоящая ли это фамилия. Ему можно довериться полностью. Но скажи, что ты затеял.
— Скажу. Только сначала все сам продумаю. Как ты говоришь, "до мельчайших мелочей".
— Хорошо, делай, как считаешь лучше. Когда мы теперь увидимся?
— Встретимся послезавтра, здесь же.
— Есть. А теперь попрощаемся и разойдемся разными дорогами. Я не знаю тебя, ты не знаешь меня. И верь: Юрася мы спасем!
Военный комендант города Гладова капитан фон Зуппе не удивился появлению Тимофея Петровича. Лесник уже бывал у него.
В кабинете военного коменданта, как всегда, торчал переводчик.
— Какое сообщение хочет сделать староста? — спросил комендант, не предлагая Тимофею Петровичу сесть.
— Насчет урожая, господин комендант…
— Ты имеешь мой приказ. Урожай должен быть убран.
— Вот я и пришел, господин комендант… Потому как с бабами да ребятами урожая не уберешь. Старики больными сказываются.
— Что ты хочешь от меня?
— Вашего разрешения, господин комендант…
— Какого разрешения! Я тебе приказываю! Убрать урожай! Армии фюрера нужен хлеб!
— Так точно, господин комендант! Потому я и пришел к вам. Без мужиков в таком деле нельзя. С одними бабами хлеб не уберешь.
Комендант обратился к переводчику:
— Что он хочет? Чтоб я послал на поля свой гарнизон? Этого он хочет?
Тимофей Петрович испуганно замотал головой:
— Боже сохрани! Солдаты фюрера не могут оставить винтовки! А вдруг партизаны?! Я потому и тороплюсь с уборкой, что опасаюсь: вдруг бандиты поле подожгут! Сгорит урожай! На корню!
Упоминание о партизанах и о поджоге встревожило Зуппе.
— Предупреждаю: если сгорит хлеб, сгорит вся деревня и ты вместе с ней!
— Я об этом и болею, — сказал Тимофей Петрович. — Урожай от партизан можно спасти. Только пусть господин комендант распорядится…
— Да где я тебе возьму мужиков?
— Мужики-то есть. Только в лагере они. Сами в плен сдались, добровольно. Не захотели с Германией воевать.
Вот я и прошу: отпустите вы их по домам. Я за них поручительство дам. Головой отвечу. С ними я урожай под метелочку уберу!
Просьба нового старосты насторожила фашиста.
— Откуда ты знаешь, кто находится в лагере? Кто тебе сообщил?
— Бабы мне сказали, господин комендант. Бабы да старики…
— Что-о? Он, кажется, шутит со мной, свинья! — Зуппе вскочил с кресла. — Последний раз спрашиваю: кто тебе сообщил?
— Как перед богом! — Тимофей Петрович перекрестился на портрет Гитлера. — Бабы и старики из деревни каждый день ходят к лагерю. Высматривают через проволоку, нет ли родных. И многие нашли. Кто мужа, кто сына, кто внука. Они мне все хорошо известны, вот я к вам, значит… с просьбой, чтобы хлеб не пропал. А осенью, как уборка кончится, их можно опять в лагерь отправить. Работать они у меня будут знаете как! Потом станут умываться!
Комендант задумался:
— Сколько человек тебе надо?
— Человек двадцать в самый бы раз…
— Достаточно и пятнадцати!
— Данке зеер[3],— сказал Тимофей Петрович.
— Слушай мои условия. Пленные передаются только матери, отцу или жене. Коммунисты, евреи и офицеры из лагеря не выпускаются. Мать, отец, жена должны иметь справку, что в их семьях никогда не было коммунистов и никто больше не находится в Красной Армии. Все справки подпишешь лично ты. За обман — расстрел. Понял?
— Чего понятнее! От меня обмана не будет! Мне коммунисты в Зоричах не нужны. Они меня первого пристукнут!
— Вижу, ты понимаешь, кто твои враги. Завтра принесешь мне список и все справки. Я сам их передам коменданту лагеря. Пленных забирай быстрее.
— Лагерь скоро перейдет в ведение политической полиции, — пояснил переводчик. — Тогда над ним будет другой хозяин…
— Мигом оформлю, господин комендант. Не сомневайтесь, хлеб уберем! Под метелочку!
НОВЫЙ СТАРОСТА
Вечером, когда Александра Ниловна собиралась ложиться спать, к ней заявился Тимофей Петрович. Он остановился на пороге, поздоровался и снял кепку. Не ответив на приветствие, хозяйка уставилась на нового старосту злыми, горящими глазами.
Тимофей Петрович сказал с упреком:
— Не по-русски, Ниловна, гостя на пороге держать.
— Не по-русски? А присказку помнишь: "гостю гость — рознь, иного хоть брось!"
— Эту помню и другую не забыл: "гость — не кость, за дверь не брось!" Так и стоять мне на пороге? Позволь хоть в кухню войти.
— На что тебе мое позволенье? Мы теперь не хозяева в своем дому. Хозяева теперь полицаи да старосты…
— Не сердись, а выслушай. Я к тебе по делу. — Тимофей Петрович сел на табуретку.
— Дела твои с немцами, а не со мной…
— Погоди, Ниловна. Скажу я тебе правду. Кляну себя, что пошел немцам служить. А только, сама понимаешь, назад мне пути нет…
— Каяться пришел? Я не поп, грехов не отпускаю…
— Знаю, словам моим веры нет. Словам не поверят, а доброе дело зачтется. Никогда
