– Однако выставка художника, доставившая вам столько неприятностей, была аннулирована, она…
– Да, но эти изображения, которые увидели наши дети, навсегда останутся в памяти, их невозможно оттуда вытащить. Зло уже сделано. И именно от этого мы хотим защититься.
– Для болвана он очень хорошо говорит, – заключила Соня, в то время как следующий сюжет изгнал лицо Антуана Гобэра.
Я думала о том же. А еще я очень хотела оказаться на месте журналистки, задавшей вопрос.
Соня слишком хорошо меня знала. Мне не обязательно было говорить что-то, чтобы она меня поняла.
– Думаешь, нужно к нему наведаться?
– Что ты хочешь сказать?
– Я звонила в эту APВУГОУ. Я говорила своим самым сладким голоском стюардессы. Я назначила встречу с его величеством Антуаном Гобэром через два часа.
– Под каким предлогом?
– О! Я сказала чистую правду. Ну, или почти: две студентки-журналистки, которым нужно сделать доклад к завтрашнему утру, просят аудиенции. Я умею строить глазки даже по телефону.
Впервые за это время я расхохоталась, мне понравился план.
Послеобеденный ливень уже прекращался, дождь был теперь теплым и смолистым, когда мы подошли к дому номер двенадцать, что находится на весьма буржуазной улице Аркад, в нескольких шагах от Мадлен.
Секретарь в сером костюме заставил нас терпеливо ждать несколько минут, прежде чем «председатель Гобэр» соизволил нас принять.
Вживую этот человек был еще менее красивым, с его выступающей, отяжеляющей лицо челюстью.
– Мадемуазели, пожалуйста, – сказал он, указывая на два изношенных кресла.
Офис был мрачным, плохо освещенным, на стенах висели портреты всех римских пап за последние пятьдесят лет. Даже Иоанн Павел II под конец жизни казался более живым и доброжелательным, чем этот господин.
– Я вас слушаю, – живо начал он, натягивая на лицо безобразную улыбку. – Я весь внимание и готов ответить на все вопросы.
Кто еще использует сегодня выражение «я весь внимание»?
– Мы хотели бы понять, почему выставка галереи Соважа вас так беспокоит? – я начала наступление общим и довольно безобидным вопросом. – В конце концов, это не первая выставка, которая показывает человеческую сексуальность так открыто. Если мне не изменяет память, ретроспектива «Мужское/женское» центра «Помпиду» несколько лет тому назад предлагала не менее откровенные экспозиции.
– Вы абсолютно правы, мадемуазель. И поиски художников на такую фундаментальную тему, как человеческая сексуальность или отношения мужчины и женщины, меня не беспокоят. Каждый волен исследовать ее художественное поле так, как он это чувствует. Я сам посещаю достаточно много музеев, чтобы оценить обнаженных героев Микеланджело или Боттичелли. Проблема не в этом.
– А в чем же тогда? – вмешалась Соня слегка агрессивно. – Эти дети, которых вы так защищаете, они тоже ходят в Лувр. Тоже видят статуи с обнаженными сиськами и пиписьками.
Господин Гобэр, сидящий между нами, шумно сглотнул, перед тем как продолжить:
– Вы высмеиваете меня, мадемуазель. Я не пытаюсь уничтожить осознание красоты человеческого тела в наших детях. Она, бесспорно, может быть плодом несомненной художественной работы, примеры которой я только что привел. Но сегодня и телевидение, и кино, и реклама – все полно наготы. Это – факт цивилизации, с которым в некоторой степени мы должны мириться.
– В таком случае я не понимаю, – продолжила я. – Почему вы ополчились против этой выставки и тех, кто ее финансировал?
Он впился в меня своими маленькими жесткими глазами, как крючок цепляется за горло рыбы.
– Потому что эта выставка, как вы ее называете, не довольствуется тем, чтобы показывать пиписьки, какие дети сами рисуют на стенах туалетов. Сексуальность показана там в полном действии. Эта выставка дает абсолютно деформированное представление о ней. Она же должна быть уважительной, почтительной к другим. Какое же тут искусство, это порнография прямо посреди улицы!
– А, ну да, вы-то знаете, что такое «сексуальность», – высказалась Соня.
Намек на его нескладное телосложение и на очевидные границы, которые оно ставило в личной жизни, был едва прикрыт. Моя подруга едва сдержалась, чтобы не плюнуть в господина Гобэра своей насмешкой.
Однако дело было сделано, и председатель APВУГОУ сыграл свою роль в нашей игре. Он чуть привстал, словно всерьез опасался за собственную безопасность, затем снова сел и решил перейти в наступление:
– Кто вы на самом деле? Чего вы от меня хотите?
– Меня зовут Анабель Лоран, – заявила я. – И я очень хотела бы, чтобы вы пересмотрели иск против галереи Соважа и господина Барле.
– И почему же я должен это сделать? – спросил он намного менее ласковым тоном.
– Потому что…
И вправду, какой аргумент я должна ему предъявить, если делаю все это только из любви к мужчине?
– …Потому что мы должны очень скоро пожениться, Луи Барле и я. И я бы не хотела такого резонанса.
Мой приступ искренности заставил его удивленно моргать глазами, затем он снова принял свою хитроватую гримасу и продолжил мстительным тоном:
– Послушайте, вы думаете, что мне жаль, но мне абсолютно плевать, что мои действия препятствуют вашим брачным проектам.
– Я очень хорошо это осознаю. И думаю, что общественное мнение долго находилось под вашим влиянием по данному вопросу. Теперь я вас прошу просто не вмешиваться в…
– Что вы там себе думаете? – внезапно прогремел он. – Что я делаю это, чтобы показывать мое лицо по телевизору? Чтобы прорекламировать себя? У нас есть убеждения, мадемуазель, и сверх всего мораль, мы не отступим и тогда, когда камеры не станут нас снимать! Мы будем защищать наших детей! Вы меня слышите?!
– Требует ли их защита бросать невиновного в тюрьму, как по-вашему? – выкрикнула я.
– Нужно было подумать, прежде чем устраивать это позорище на улице! Очень просто творить все, что заблагорассудится, и плакать затем, умоляя, чтобы тебя простили!
Было очевидно, что этот тип не уступит так легко. Я опасалась также, как бы мое вмешательство еще больше не навредило Луи.
– Брось, не думай об этом, – сказала Соня, – он просто дурак.
Мы не оставили ему времени, даже чтобы повозмущаться вдоволь, и в следующее мгновение исчезли из офиса.
Я была настолько подавлена, что отказалась от бутылочки «Монако», которым Соня предлагала полить нашу неудачу. Я возвратилась прямо в Особняк Мадемуазель Марс, где прямо у порога меня ожидал посетитель.
– Здравствуй, Эль.
Дэвид, в поло, брюках и пуловере кремового цвета, увидев меня, слегка улыбнулся. Такой красивый и сияющий, каким мог быть только он.
– Привет, – прохрипела я горлом, словно зажатым в тисках.
