Итак, что я сейчас знаю: шофер Потапов довез Лазарева и Попова до половинки, и они сказали, что идут на охоту. Через два дня звонит обеспокоенный паромщик Назарыч и сообщает, что видел одного Попова, плывшего на плоту вниз по течению. На окрики Попов не ответил. Иными словами, вел себя странно. Паромщика-то Попов хорошо знает и мог бы объяснить, зачем ему понадобилось плыть в места безлюдные и дикие… И почему одному? Ведь шофер сказал паромщику, что друзья охотятся где-то выше переправы. Они даже хотели зайти к Назарычу.
Да, паромщику было от чего забеспокоиться…»
Малинка смело повел мотоцикл по крутому спуску к переправе. Недаром же Пионер Георгиевич не раз бывал призером мотокроссов республики. Машина буквально вылетала из колдобин, резко и ловко приземлялась, увиливала от нового препятствия, чтобы снова, не сбавляя скорости, рвануться вниз.
У дверей корявой избушки с лубяной крышей стоял Назарыч и с любопытством глядел на лихача, искренне радуясь каждой его удаче на трудном спуске. А когда мотоциклист круто, с заносом, притормозил около него, то паромщик лишь руками всплеснул, признав в человеке, до неузнаваемости преображенном шлемом, самого участкового инспектора старшего лейтенанта милиции Пионера Георгиевича Малинку.
— Ну и ну… — протянул Назарыч.
— А! — махнул рукой инспектор, явно считая свой спуск не самым квалифицированным. — Давно не тренировался.
Но в этих его словах все-таки слышалась гордость гонщика. Затем, выключив зажигание, Пионер Георгиевич спросил деловым тоном:
— Так в чем дело, Назарыч? Что произошло? Расскажи толком.
— Я все рассказал.
— Не-ет… Ты мне теперь вот покажи, как он плыл, как ты его увидел, и объясни, почему ты забеспокоился. Не торопясь. Припомни хорошенько.
Паромщик замялся. Он думал: не напорол ли горячки, не наговорил ли напраслины какой на хорошего человека. Шутка ли, сам участковый инспектор, старший лейтенант, примчался на паром… и ночью.
— Засомневался? — спросил инспектор.
— Засомневаешься…
— А ты выкладывай все по порядку. Вместе и подумаем.
Инспектор старался быть как можно терпеливее. Он понимал: торопить нельзя, но и каждый час промедления мог грозить неизвестною пока бедою. Что паромщик, столь горячо говоривший по телефону, засомневался теперь — вещь обычная для людей искренних и совестливых. Возможно, лишь после звонка участковому он до конца разобрался в том, что, собственно, сообщил инспектору. Ни много ни мало, как о подозрении в убийстве, вольном ли, невольном. В тайге, в медвежьих углах, не оставляют товарища одного, не мчатся как оглашенные куда глаза глядят, не сказав никому, куда да зачем.
— Давай покурим, Назарыч. Иль чайком побалуемся?
— Намотался?..
— Есть малость.
Они присели у избенки на колодину, служившую скамейкой. «Беломорина» подрагивала в пальцах участкового — лишь сейчас он ощутил всю меру усталости. После первой же затяжки сладко поплыло в голове.
Назарыч, держа папиросу в кулаке, выдохнул вместе с дымом:
— Не в себе он был. Ошарашенный какой-то. Черт его ведает… Сдается, он и не слышал, что я кричал ему. Ей-ей, не слышал. Сидел на плоту, колени руками обхватил, подбородок в колени уткнул и все куда-то вперед таращился. Вот и все.
— Это не по порядку. А насчет чаю как?
— Чай у меня завсегда. В халупу пойдем?
— Тащи кружки сюда.
— Лады.
Крепкая заварка пахла на воздухе пряно, перебивая нежный дух лиственниц и даже острый еловый аромат. Прихлебывая чай из большой эмалированной кружки, Назарыч принялся за рассказ, время от времени тыча заскорузлым пальцем в сторону речной быстрины, словно именно сейчас там скользил плот и на нем сидел отрешенный от всего окружавшего Сашка Попов, не видя размахивавшего руками паромщика, не слыша ни его зычного голоса, ни перекатывавшегося эха.
— Не в себе он был… Не в себе! — почти шепотом закончил Назарыч, добавив уже ровным, глуховатым голосом: — Я его знаю. По осени помню. Верткий такой, задиристый. И потом не раз встречал.
— Что ж осенью-то было?
— Про то и вы знаете. Грохот они тогда на новую фабрику волокли.
— Слышать — слышал, — кивнул инспектор и залпом допил чай.
— А я видел.
Неверно говорят, будто воспоминания требуют времени. Они всплывают мгновенно, их видят, слышат, осязают, обоняют. И совершавшееся часами, или даже днями развертывается тоже сразу, от начала до конца. Потом сознание отбирает в воскресшей картине те детали, которые нужны в данном случае. Поэтому иногда «вдруг» человеку приходят на ум такие подробности, какие он вроде бы и не заметил «тогда».
Однако нужно время, чтобы рассказать о воспоминании: о свете дня, о том, что делали и говорили люди и хорошо ли они выполняли свое дело.
Назарыч помнил, как после злой пурги, зарядившей на четверо суток, прояснилось и ударил скрипучий мороз градусов под тридцать. Медное солнце, тусклое и бессильное, едва вылезло над увалами лысых сопочных вершин. С чистого неба, вспыхивая и сверкая, опускалась едва ощутимая выморозь, выжатая из влажного еще после метельной погоды воздуха. Телефона тогда на пароме не было, и Назарыч очень удивился, услышав издалека звонкую трескотню тракторных двигателей. Он пошел вверх по недавно пробитому колдобинному летнику и увидел процессию из пяти тракторов и двух бульдозеров, которые волокли громадный, с двухэтажный дом, длиннющий дырчатый цилиндр грохота.
Неподалеку от спуска колонна остановилась.
С первого трактора, тянувшего грохот плугом, соскочил юркий коротышка-якут Аким Жихарев и помахал Назарычу рукой-культяпкой. Назарыч ответил на приветствие степенно, потом спросил:
— Как же вы эту бандуру по спуску с крутым поворотом проволокете? Да и река толком не стала.
Аким сощурился так, что глаз совсем стало не видно:
— Бульдозеры у нас. Дорогу чуток спрямим, подбреем, на реке мост наморозим. Вон как жмет… — И Жихарев поднял широкоскулое лицо кверху, под искристую выморозь. — Пройдем. Обогреться бы нам.
— Давайте, давайте, — заторопил их Назарыч.
— Хозяином здесь будешь? — спросил Аким.
— Остаюсь. Мне ж много не надо. И шофера едой не обижают.
— Коли ты, Назарыч, серьезно, то и зарплату тебе положат. Ты не беспокойся. И продуктовым НЗ обеспечим. Чего это тебе при должности паромщика побираться. Дворец-то сам собрал?
— Сам.
— Не мал?
— На нарах человек двадцать разместятся. Жихарев хлопнул Назарыча культяпкой по плечу:
— Так это ж отель!
