Следующим вечером он уже настолько осмелел, что вышел на крыльцо, уселся на лавочке. Для такого случая выпросил штаны у сестры-хозяйки. Не свои, больничные, байковые, от пижамы.
– Понимаете, сестричка, любовь всей моей жизни придет проведать, а я можно сказать в неглиже почти.
– В чем? – не поняла сестра-хозяйка.
– В непотребном виде.
– Сейчас все мужики в приглядном.
– Там холодно, на улице.
Последний довод убедил.
– Завтра вернешь!
– Непременно.
На улице в самом деле прохладно. Но ждать пришлось недолго. Показалась Мария.
– Здравствуйте, Андрей. Вы же замерзли!
– Воздухом дышал, полезно. Однако свежо. Лучше в палату. Вчера на соседнюю койку подселили пациента, особо не поговоришь.
Но сосед проявил деликатность. Увидев Андрея с девушкой, вышел из палаты. Мария развязала узелок. Запахло вкусно.
– Мама испекла, я только из института. С картошкой эти, а эти – с капустой. Ешьте, пока теплые.
Андрей откусил один, понравилось, принялся за второй.
– А вы чего же не едите?
– Мама для вас старалась.
– Нет, так не пойдет, давайте вместе.
Видимо, Мария дома поесть не успела, торопилась. Вдвоем все пирожки «уговорили».
– Путь к сердцу мужчин лежит через желудок, – пошутил Андрей. – Отныне я ваш навеки.
Девушка покраснела.
– Шутки у вас солдафонские.
– Что делать? Институтов я не кончал, а дело наше грубое, я милицию имею в виду.
– Прощаю на первый раз.
– Тогда серьезный вопрос. Я вам нравлюсь?
– Нравитесь, но я вас совсем не знаю.
– Тогда выходите за меня замуж.
Девушка растерялась:
– Вы это серьезно или опять шутите?
– Серьезно.
– Мы так мало друг друга знаем. Боюсь, мама не одобрит такого скоропалительного решения.
– Выйду из больницы, познакомите меня с мамой. Мы же не завтра в ЗАГС пойдем. Но застолбить место надо. В институте парней полно, небось. Как бы кто не отбил.
Мария пунцовой сделалась.
– Никогда не думала, что мне в такой обстановке предложение сделают.
– Зато запомните надолго, детям своим рассказывать будете.
У Марии слезы на глаза навернулись.
Андрей пошутить хотел, а девушка сказала серьезно:
– Жаль, что папа не дожил.
– Это да, как и тысячи других. Вам еще повезло, мама осталась. А у меня только тетка в Москве.
У Марии слезы потекли.
– Э, так не пойдет! Вы тяжелобольного человека приободрять должны, а у вас глаза на мокром месте.
– Простите.
Мария достала платочек, вытерла глаза.
– Я пойду.
– Маме большое спасибо за пирожки. Купила зятя, так и передайте.
Рана заживала быстро. Сказывались молодость, отдых, регулярное питание. Настал день выписки. Хирург предупредил – пару недель нагрузку на руку не давать, усиленно питаться, чтобы полностью восстановить кровопотерю. А как усиленно? Иной раз удается только позавтракать, а потом завертишься по срочным делам. Хватишься, когда уже вечер, темно. Столовая уже заперта, а в комнате общежития ни крошки, даже тараканам поживиться нечем.
Сестра-хозяйка выдала ему одежду. Андрей опечалился. Рубашка и куртка порезаны, в крови. В такой одежде только людей пугать.
Ну, рубашка запасная в общежитии есть, а с курточкой проблема. И кровь на ней впиталась, засохла, не отстирать. Расстроился. Не дешево куртка стоит, да и поискать надо.
Пальто дорогие, и неудобно в них, длинные полы мешают. В милиции выдают форму, сотрудники уголовного розыска одевали ее только на смотры, построения к государственным праздникам и на торжественные собрания. Для постового форма обязательна, народ должен видеть представителя власти, знать, к кому обратиться. У сотрудников угро служба скрытная, форма только мешает. Постоял у больницы, да и направился в райотдел, с надеждой, что Феклистов что-нибудь придумает. Он местный, все и всех знает.
Николай был на месте, скрипел пером по бумаге.
– Какие люди! Заходи, тебя выписали?
– Как видишь.
– Ну и видок у тебя, Андрей!
– Затем и пришел. Помоги куртку купить.
– Ты иди к бухгалтеру, денежное довольствие для начала получи. А я пару звонков пока сделаю.
Андрей первую зарплату на новом месте получил, аж пятьсот семьдесят два рубля.
Купюры большие, с ладонь. Сложил вдвое, сунул в карман – оттопыривается. Вернулся в кабинет угро. Феклистов руки потирает.
– Договорился, едем.
– Не знаю, хватит ли денег.
– Если не хватит – одолжу. Сам видишь – ты на пугало огородное похож, а не на представителя власти.
Сели на мотоцикл, заехали на окраину, в промышленную зону. Заборы, заводы, дым из труб. Остановились у обшарпанных ворот. Охранник в будке встал.
– Вход по пропускам!
– Мы из милиции, – Феклистов сунул под нос сторожу удостоверение.
– Проходите. А этот с вами?
– Со мной.
Когда отошли от ворот, Николай повернулся к Андрею.
– Видишь, тебя за милиционера не принимают.
Феклистов тут явно бывал, шел уверенно, петлял по закоулкам среди глухих каменных коробок зданий.
Вошли на какой-то склад. Кладовщица из каморки выскочила с улыбкой.
– Николай Иванович! Рада вас видеть. Могли бы и без звонка заглянуть.
– Некогда. Нужда привела. Сотрудника привез. В схватке с бандитами пострадал, только из больницы. Приодеть человека надо.
– Пальто?
– Курточка.
– Есть. У вас какой размер?
– Наверное, сорок восемь.
Что на фронте, что в милиции форма была в большинстве своем одного, самого ходового – сорок восьмого размера. На фронте и ботинки и сапоги тоже имели сорок второй размер. Каждый выкручивался сам.
Кому обувь велика – газеты в носок заталкивал. Гимнастерка болтается, так складки сзади под ремень собирали. А еще обувь с убитых зачастую снимали. В начале войны бойцы в ботинках с обмотками ходили. Неудобно – не то слово. Пойдешь в атаку, а обмотка размоталась. Поэтому сапоги были самым желанным трофеем. У немецких солдат сапоги удобные, кожаные, на подошвах подковки, голенища широкие. Немцы в атаке туда запасные магазины совали, гранаты с деревянными ручками. Наши диски от автоматов не в каждый карман влезали, а в сорок первом – в сорок втором годах сумок для магазинов не было. Диски в сидорах носили, забирали у немцев сухарные сумки холщовые.
– Похоже – в самый раз будет!
Кладовщица сняла с полки черную суконную куртку. Андрей надел, пуговицы застегнул.
– Не, не так, – сказал Феклистов. Руки в локтях согни, разведи. Не мешает, не жмет?
– Нормально.
– Длина устраивает?
– Вполне.
– А вы пройдите к зеркалу.
В темной каморке кладовщицы зеркало настенное с пожелтевшими от времени краями. И свет от сорокасвечовой лампочки тусклый. Но понравился сам себе Андрей. Бледновато лицо, но это пройдет. А так – высок, ладен, куртка сидит хорошо.
– Беру. Сколько стоит?
– Пятьсот пятьдесят. Пройдите в бухгалтерию, я сейчас накладную выпишу. А потом с чеком ко мне. А то сторож у ворот не выпустит.
Кладовщица рассказала, где бухгалтерия.
Андрей оплатил, в куртке новой вышел за ворота. Старую куртку выкинуть хотел, Феклистов остановил.
– Не торопись, пригодится.
– Зачем? Рукав в лохмотья, окровавлен.
– Отдашь портнихе какой-нибудь, она материал похожий подберет, рукав новый сделает, потаскаешь еще. А новая куртка для выхода будет.
Разумно. Но и к швее идти не раньше следующего месяца. После покупки обновки осталось от зарплаты двадцать два рубля, а жить целый месяц. Николай как будто мысли его прочитал.
– Не дрейфь, прорвемся.
– Ты где с кладовщицей познакомился?
– О, долгая история. Сына ее из большой передряги вытащил. В нехорошую компанию попал. Повязали их, уркаганы опытные хотели вину на него свалить, «паровозом» сделать. Расстрельная статья светила, в итоге дали три года. Она как мать этому рада. Могли шлепнуть запросто. А парень хороший, только мусора в голове много. Ничего, сейчас матери письма хорошие пишет. Вернется – помогу на работу на какой-нибудь завод устроиться, еще человеком станет.
