— Ждите, — тихо прошептал Хорак, желая выманить больше врагов на открытую местность.
К этому времени воины его отделения стали почти невидимыми под пологом нанесённой грязи, наполовину закопавшись в топь. Враг же позволил себе открыться, дав Хораку возможность изучить их. На броне не было никаких обозначений, только чёрные пластины с замазанными или вытравленными гербами. Одни из охотников шли иначе, чем другие, так, словно были измотаны или позабыли обучение. Построение было неровным, тактика — стандартной. Вскоре появилось уже двенадцать врагов, поднимающихся по тропе, но всё ещё не видевших опасности.
Хорак позволил себе свирепую усмешку.
— Сейчас, — приказал он.
Первым выстрелил Тургалла, выпустив радракету в ближайшее скопление легионеров. В тот же миг Лифас и Хесч начали поддерживающий огонь из болтеров, разрывая стволы деревьев и лозы, разлетавшиеся, словно бьющие кнуты. Шквальный огонь разорвал подлесок и проложил коридор разрушения от расщелины, на миг открыв её серому небу.
Воины в чёрном разбегались, некоторые падали, скошенные очередями и не успевшие даже ответить огнём, другие прыгали в укрытие. Хорак покосился на встроенный в шлем счётчик убийств — восемь, девять, десять — и ощутил жар ликования. Он присоединился к бойне, стреляя из болт — пистолета, и увидел, как взорвался шлем бегущего легионера. Это было великолепно — так приятно было дать волю ярости и отомстить врагам за все утраты. Всё новые привлечённые грохотом взрывов массреактивных снарядов охотники выскакивали из зловещей топи, тяжело поднимались и погибали. Вот рухнуло ещё двое, задыхаясь от ядовитых паров, когда выстрелы разорвали провода и раскололи лицевые пластины их шлемов.
Отделение Хорака заставило врага заплатить за всё. Дорого заплатить. Но охотники были сынами примарха, не ведающими страха и закалёнными целой жизнью, проведённой на войне. Вычислив как укрытия, так и численность врага, они открыли подавляющий огонь, чтобы прижать к земле воинов Харака. Взревели огнемёты, выжигая в джунглях путь, открывая прячущуюся за зарослями добычу. Над огненной бурей полетели гранаты и начали взрываться, разбрасывая раскалённые осколки. На место каждого павшего вставали новые — сначала двое, потом шестеро, затем девятки и десятки, прорывающиеся через теснину, идущие на огневые позиции прямо по трупам.
Первым умер Тургалла, чьё укрытие испепелил сконцентрированный огонь плазмы и лазерной пушки вплоть до голого камня. Затем погиб Лифас, убитый меткими выстрелами в момент, когда он пытался отступить вверх по теснине. Хесч и Хорак смогли задержать атаку ещё на несколько мгновений, используя преимущество в высоте, чтобы стрелять в наступающих легионеров, но затем первые воины вырвались вперёд и вступили в ближний бой.
Хесч выхватил цепной меч и бросился навстречу врагу. Воины едва успели обменяться ударами, когда выстрелы снизу подбросили замкома в воздух, разорвав нагрудник прямо на глазах соперника. Шагнувший вперёд Хорак взмахнул окутанной энергией косой и ударил легионера вдоль пояса. Хлынула кипящая кровь, брызнули искры, и воин развалился пополам.
Оставшийся один Хорак шагнул навстречу наступающим врагам, держа наготове окутанную расщепляющими энергиями косу, способную рассечь и плоть, и броню. Он шёл навстречу десяткам легионеров, ожидая огонь, ожидая, что первые выстрелы болтеров застучат по терминаторской броне, неся очищающую боль.
Но Хорак услышал лишь стихающее эхо выстрелов.
В двадцати метрах внизу его преследователи подались назад, не опуская оружие, но не стреляли. Они медленно строились под ним неровным полукругом. С чёрной как ночь брони поднимался серый пар.
— Ну что теперь, братишки? — окликнул их Хорак на Низком Готике, говоря с сильным акцентом, так же, как говорил в дни, когда у него был свой голос, когда легионы сражались с врагами, а не друг с другом. — Что, никто не хочет встретить мой клинок?
После этих слов вперёд вышел один из воинов в чёрном. На его броне было не больше знаков отличия, чем у других, но доспехи были сильно модифицированы. Вокруг них змеились провода, собираясь в пучки там, где выступали узлы подключения к панцирю. Блеск голого металла выдавал сложные очертания аугментики… везде, в ногах, в руках, в туловище.
Казалось, что почти всё тело ниже шеи было кибернетическим.
Хорак смотрел, но не двигался, пока между ними не осталось лишь десять метров. Незнакомец тоже изучал его, и Хорак не опускал косу, оценивая, как можно наказать такое безрассудство.
— Невозможно, — произнёс легионер, обращаясь скорее к себе. Его голос состоял из нескладывающихся механических оттенков и был тяжёлым, едва человеческим, глубоким, словно рокот дредноута. — Что ты здесь делаешь?
— Назови себя, чёрный щит, — выплюнул Хорак. — Я хочу узнать твоё имя, прежде чем убью тебя.
— На тебе такая броня, а в руках коса, — воин словно не услышал требования. — Значит, твой хозяин позволил тебе сохранить разум?
Хорак внимательно слушал каждое слово. Произношение воина было странным, но было в нём что — то… что — то похожее на суровую речь Барбаруса. Похоже, что легионер точно знал, кем был Хорак, и почему появление его на Агарвиане в одиночку было немыслимо.
— Разум у меня был всегда, но язык — нет. Я вернул его и использовал с умом. Я спрашиваю вновь и не стану повторять в третий раз — как тебя зовут?
Воин поднял руки, неловко отвёл затворы горжета, а затем снял шлем. Вышедший изнутри воздух казался зеленоватым и бурлил, словно пар. Открывшееся лицо было месивом из шрамов и струпьев, скреплённым торчащими из худых щёк металлическими стержнями. Он мог дышать. Он мог вдыхать тлетворный воздух и не падать. Так значит, под чёрной бронёй был Гвардеец Смерти, воин старого легиона?
— Моё имя — Кризос Мортург, — без всякой гордости объявил воин. Теперь, без решётки вокса, было видно, что акцент не принадлежал ни Терре, ни Барбарусу. — Когда — то я вёл уничтожителей на войну под знаменем четырнадцатого легиона. Возможно, что ты видел, как я возглавлял их на Исстваане 3. А возможно в тот день ты отвернулся, не в силах сдержать стыд.
Так вот оно что. Охотники вовсе не принадлежали к одному из верных легионов, но были изгоями, отвергнутыми неверными хозяевами, недостойными и отсталыми, теми, кого давно следовало отсеять.
— Так ты там был… — неверяще произнёс Хорак. Он видел орбитальные бомбардировки, видел волны высадок и потому с трудом мог представить, как это мог пережить кто — то, даже обладавший невероятной стойкостью. — Как же ты выжил?
— Не глупи. Никто там не выжил.
Харак помедлил, но затем едко усмехнулся.
— И всё же ты здесь, преследуешь нас ради возмездия, словно призрак. Это ослабляет твои муки, а?
— Я уже убил сотни моих бывших братьев, — зарычал Мортург, но не двинулся с места. — Моя сила растёт всякий раз, когда я омываю латницы их кровью. Но ты другой. Почему ты здесь, воин Савана Смерти? Как оказался ты здесь?
И пока Хорак слушал, в его разуме зародилась хрупкая, жуткая надежда. Они всё ещё в чём — то оставались боевыми братьями, разделёнными лишь временем и выборами. Возможно, что это надежда была недостойной, возможно, она была последним проявлением слабости, но, что важнее, она у него была.
— Я больше не тот, кем был, — заговорил Хорак, — Я наблюдал за полями смерти на Исстваане, ни разу не отвернувшись, ведь все погибшие заслуживали смерти… так я думал тогда. Я остался тенью своего хозяина, его избранным стражем, и следовал за ним в пустоту, когда мы начали сжигать Империум изнутри.
Он помедлил, вспоминая своё второе предательство. Самое сложное из двух.
— Но затем случился Молех. Ты знаешь, где это? Возможно, об этой битве слышал даже ты. Что я там видел… как восстали мёртвые, как умерли живые. Как моих собратьев принесли в жертву в богохульном ритуале, чтобы ожила мерзость. И в тот день я увидел, что всё, чему учил нас хозяин, все его пылкие проповеди против ведьм и чар Древней Ночи, были ложью. И если его обеты оказались лишь словами, то, что же стоили мои? — он поднял кулак к груди в воинском приветствии, так, как делал с самого принятия в легион. — Поэтому я вернул себе имя. Я вновь обрёл голос. И теперь у меня нет хозяина, но все обратили против меня мечи.
— Ты всё ещё носишь цвета Гвардии Смерти, — недоверчиво произнёс Мортург.
— Изменился Мортарион, а не я, оставшийся стойким сыном Барбаруса.
Мортург кивнул медленно, словно обдумывая открывшуюся истину.
— И ты бы убил нашего отца, если бы увидел вновь?
— Без промедлений.
— И это ты намереваешься сделать? Найти способ?
— Это всё, ради чего я живу.
Они оба понимали, что время обмана прошло. Хорак не пытался спасти жизнь, а говорил правду, и Кризос Мортург видел это. Надежда продолжала цепляться за него — крошечная возможность, тонкая как паутина.
