Еще одну мину под акционерную демократию подложили 1 мая 1975 года. В этот день Уолл-стрит, нервничая, шагнула в неизвестное будущее — на Нью-Йоркской фондовой бирже отменили фиксированные комиссионные сборы со сделок. До этого брокеры работали в уютной, практически неконкурентной среде, которая не требовала от них особой компетентности. Теперь они должны были сами оговаривать свои комиссионные — но возможность зарабатывать огромные деньги обрадовала далеко не всех брокеров. Многие провели этот день настороженно озираясь, зондируя клиентов и прикидывая, как бы выторговать за свои услуги побольше. «Брокеры присматривались друг к другу внимательней, чем обычно. Они снова и снова консультировались с крупными клиентами — банками, пенсионными фондами, страховыми компаниями и взаимными фондами, но убеждались только в том, что клиенты будут торговаться до последнего», — писал в New York Times 2 мая 1975 года Роберт Коул.
Однако очень скоро самые смышленые брокеры и брокерские фирмы поняли, что 1 мая 1975 года Нью-Йоркская фондовая биржа в действительности простилась с пережитками, мешавшими главному в мире фондовому рынку развернуться в полную силу. Когда инвестиционный банк Donaldson, Lufkin & Jenrette (DLJ) решил разместить на бирже свои акции, чтобы его партнеры — владельцы смогли получить за свои доли деньги, природа подобных финансовых институтов радикально изменилась[43]. Брокерам больше не платили только за то, что они приходили на работу. Теперь им нужно было продавать, приходилось крутиться. Началась Великая Суета.
Результаты оказались революционными и носили взрывной характер. Спустя пять лет после того, как брокерам дали свободу, совокупная стоимость инвестиционных банков США составляла 22 миллиарда долларов, тогда как производственных компаний — 78 миллиардов. Спустя десять лет разрыв сильно сократился — 73 миллиарда против 113 миллиардов. К 2004 году инвестбанки стоили 218 миллиардов долларов, в два с лишним раза больше производственных (105 миллиардов).
Сегодня движущая сила американской экономики — это не промышленность, не информатика и не высокие технологии с наукой, а финансовый сектор, по одной очень простой причине: самой крупной и прибыльной индустрией в Соединенных Штатах (да что в США — во всем мире) является купля-продажа кусочков бумаги — или, если хотите, компьютерных байтов, — несущих информацию о долговых обязательствах и правах собственности. Производить и продавать сегодня никому не интересно. Это вчерашний день. В современном мире главное — владеть компаниями, которые производят и продают, создавать финансовые инструменты, представляющие бесконечное разнообразие рисков и выгод, и устранять все помехи на пути, чтобы этот бесконечный процесс выкраивания новых ценных бумаг мог идти так быстро и гладко, как только позволяет скорость реакций человека и компьютера. На этом пути вера в то, что право собственности влечет за собой определенные обязательства, — тоже помеха.
По большей части эта оргия купли-продажи законна и даже изящна. Используя все доступные им средства, инвесторы, которые действительно разбираются в происходящем на рынке, могут почти полностью застраховаться от серьезных потерь, когда цены падают, и хорошо заработать на подъеме. Но суммарный результат превращает Нью-Йоркскую фондовую биржу в гигантское казино, где круглые сутки идет самая крупная игра, которую только видело человечество. Общая сумма ставок колоссальна — рыночная стоимость зарегистрированных на бирже компаний, увеличенная бесконечными итерациями[44], и вместе с этой суммой растет доход казино, процент от сделки, слой сливок. Биржа-это Лас-Вегас на Восточном побережье, американское Монте-Карло, поскольку именно так она делает свои деньги.
Такой огромный финансовый успех неизбежно повлек за собой сдвиг в национальных ценностях и формирование новых приоритетов. Рыночные ценности стали национальными ценностями, подчинив себе все остальные. Отслеживание фондовых индексов стало национальной страстью. Рыночные цели стали и политическими целями, особенно если речь идет о глобальной экспансии интересов Америки — куда более масштабной и прибыльной, чем даже в великую эпоху традиционной торговли промышленными товарами. Американская политика — иногда именуемая неолиберализмом — основывается на убеждении, что экспансия свободных рынков максимизирует социально-экономическое благосостояние. Следовательно, любой ценой нужно избегать всего, что мешает гладкой работе финансовых рынков, включая (быть может, в первую очередь) такую помеху, как акционерная демократия. Акционеры-бенефициары, как принято считать, — главный камушек в ботинке.
Неудивительно, что такой сдвиг парадигмы вкупе с высокими брокерскими комиссионными привлекли в финансовую индустрию самую талантливую молодежь. Это было неизбежно. Бывший ректор Гарварда Дерек Бок недавно заметил: «Не только число молодых людей, поступающих в школы бизнеса и права, удвоилось и утроилось, — заметно вырос их общий интеллектуальный уровень. В 1950 году на юридические факультеты и программы MBA приходили середнячки — их оценки были заметно ниже, чем у тех, кто шел учиться на врачей и инженеров или поступал на последипломные программы. К 1990 году ситуация изменилась — молодые люди, подававшие заявления в школы права и бизнеса, по своему интеллектуальному уровню соперничали с теми, кто поступал в другие высшие школы».
Полвека назад у самых одаренных выпускников было, в общем-то, две дороги — в ЦРУ, если у них был диплом Йельского университета, или в команду менеджеров-интеллектуалов типа Боба Макнамары. В конце 1980-х, а особенно в начале 1990-х молодые гении толпами устремились в инвестиционные банки. Это было модно, это было престижно, и здесь сильнее всего пахло деньгами. И ни одно место не воплощало в себе эти три характеристики так, как банк Goldman Sachs, который в кругу своих называли просто Фирмой.
Собственно говоря, Goldman Sachs всегда опережал свое время. Располагающийся на Броад-стрит в двух кварталах от Биржи, членом которой он является с 1896 года, банк в XIX веке одним из первых начал выпускать корпоративные векселя, а в начале XX века занялся первичным размещением акций многих крупных компаний, включая Sears Roebuck в 1906 году. Фирма одной из первых в финансовом секторе стала усиленно рекрутировать выпускников лучших бизнес-школ со степенью в бизнес-администрировании, хотя поначалу эти «лучшие» представляли собой не слишком много.
Репутация Goldman Sachs сильно пострадала осенью 1929 года, когда выяснилось, что созданная банком компания, Goldman Sachs Trading (GST), оказалась финансовой пирамидой. Акции GST по 104 доллара купили около 40 тысяч инвесторов, а спустя три года они не стоили и 2 долларов. Однако к началу 1970-х об этом конфузе все давным-давно забыли, и Фирма уже начала собирать ту звездную команду, что поможет ей оседлать приближающийся бум.
