– В полночь! Да я уже буду спать, – запротестовала она.
– Только не сегодня. На самом деле, в полночь даже несколько рановато.
– И у меня нет ничего блестящего.
– Надень вот это! – крикнул он, с грохотом вываливая лед из формы в раковину.
– Что „это"? – с вызовом спросила она. У нее было лишь полистироловое широкое цветастое платье непомерного размера со сборочками у воротника и жакет такого же свободного покроя.
– Твою черную штуку с серебром. Джорджина задумалась. Черную штуку с серебром?
– Ох, Бобби, – вздохнула она, – да ведь это халат. Его можно надевать только дома. Я даже сплю иногда в этой тряпке. Выходить в нем нельзя.
Бобби поставил перед ней на столик высокий стакан охлажденного чая со льдом.
– Конечно, можно. Тащи его. Я покажу тебе.
Джорджина неохотно поплелась к себе и сдернула с крючка в ванной бесформенное одеяние. На него пошло несколько метров черной вискозы с серебряным люрексом. В нем не было ничего примечательного, кроме блестящей ткани и покроя, скрывавшего изъяны ее фигуры.
Когда она вернулась, Бобби уже расставил на столе набор косметики. На спинке стула висели разноцветные шарфы, боа из перьев и длинные ожерелья.
Подтащив кресло, он усадил ее.
– Сюда, – приказал он. – Сейчас мы создадим леди Лилит, королеву ночи.
Джорджина без возражений села, наблюдая, как Бобби Макс запустил обе руки в копну ее волос неопределенного цвета.
– Прежде всего мы их подкрасим. Затем заберем повыше, вот так, вот так. А еще, я думаю, сделаем челку.
– Постой, постой, – запротестовала она. – Я никогда в жизни так не причесывалась.
– Это я заметил, дорогая.
Часа через три была создана новая Джорджина. Взглянув на себя в зеркало, она разразилась слезами.
Бобби молча стоял у нее за спиной. Он инстинктивно угадал причину этих слез. Трансформация не разочаровала и не огорчила ее. Это были слезы радости.
То, что он с ней сделал, было больше чем волшебство. Ее волосы отливали темным золотом, великолепный макияж подчеркивал глубину глаз и правильные черты лица. Незнакомку, которая смотрела на Джорджину из зеркала, пожалуй, можно было назвать красавицей.
Бобби Макс подождал, пока она успокоилась.
– Еще не все, – сказал он. – Надень вот это. Он протянул ей бесформенный халат и, когда она облачилась в него, накинул на нее длинный, отделанный серебром шарф из мягкой парчи. Он закрыл ей шею, сделал на плече огромный бант и тщательно приладил его.
– Вот, – торжественно произнес он, – родилась новая звезда.
И Джорджина отправилась на танцы.
С ними пошли шесть человек, и их церемониймейстером был Бобби Макс. Эта ночь началась в Ледяном Дворце на Пятьдесят седьмой улице Вест-сайда, откуда на улицу выплескивалась ритмичная музыка.
Джорджина никогда еще не видела ничего подобного. В огромном зале, похожем на пещеру, симпатичная толпа, танцуя почти в полной темноте, как бы соединялась в единое целое. Вдоль большой танцевальной площадки стояли низкие диваны. Увидев, в каких позах лежат на диванах люди, Джорджина отвела глаза.
Бобби Макс подхватил ее и, вращая плечами и бедрами, увлек в самую гущу танцующей толпы. Растерянно постояв на месте, Джорджина вдруг начала двигаться синхронно с Бобби. Она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, откинула голову и, перекрывая музыку, закричала:
– Я танцую! Смотрите все, я танцую! В ночной рубашке!
В этот момент Джорджина обрела свободу.
Она чувствовала себя так, словно ее пригласили вступить в тайное общество. Геев она знавала и раньше. Ей приходилось работать с ними, – среди них было немало дизайнеров. Она замечала, что они собираются группами, разговаривая и смеясь. Они казались ей весьма экзотическими созданиями. Теперь она была с ними или одной из них, и они относились к ней очень внимательно: для них она была настоящей звездой.
Она бежала домой с работы, где была толстой застенчивой Джорджиной, не понимающей скабрезных шуток, краснеющей, если разговор хоть чуть-чуть выходил за рамки приличия, но дома она обретала иное обличье. Наложив макияж и облачившись в какой-нибудь эффектный туалет своего увеличившегося гардероба, она вместе со спутниками спешила на очередную вечеринку. Между этими вечеринками иногда бывали перерывы, но Джорджине казалось, что она посещает их ежедневно.
Платья становились ей слишком широки. Юбки падали с нее, так что она закалывала их сзади булавками.
У нее обрисовались скулы, а грудь, которая прежде почти сливалась с выпирающим животом, приобрела выразительные очертания.
На работе ей уже не хотелось доедать то, что оставалось после съемок, если даже это были пирожные. Раньше за ленчем она уминала полную тарелку картошки с лионским соусом и цыплячьи ножки с подливкой. Теперь она ограничивалась йогуртом, который запивала водой „Перье".
Ее ночной мир интересовался пищей не больше, чем выхаживанием младенцев, и там она утоляла голод горстью конфет, попкорна или картофельных чипсов.
Она питалась от случая к случаю вместе с молодыми людьми, которые приходили в восторг, наблюдая, как ее тело освобождается от жировых складок и она все больше сбрасывает вес.
Проснувшись однажды утром, она обнаружила то, чего у нее никогда прежде не было. Тазовые кости! У нее появилась талия! И бедра! У нее настоящее тело!
Год шел за годом, и постепенно небольшая веселая компания Бобби Макса стала распадаться. Танта Буфанта перебрался во Флориду, где открыл салон „Фонтенбло". Потом кто-то сообщил, что он серьезно болен. У Большого Сэма возникли неприятности из-за таинственной смерти манекенщика. Кто-то покончил с собой; кто-то нашел работу в Калифорнии, откуда не давал о себе знать. Один за другим закрывались клубы.
В середине восьмидесятых единственным клубом, куда еще стоило ходить, было огромное заведение „Святые". Но женщин туда не допускали. Бобби Макс пытался связаться с людьми, которые превратили этот клуб в „закрытое заведение", надеясь, что для Джорджины сделают исключение. Но все было напрасно.
В конце восьмидесятых, когда Джорджине предложили работу в „Курьере", танцы практически сошли на нет. Летом, конечно, можно было посещать „Павильон" в „Файр Айленд-Пайнз", но тамошняя атмосфера чем-то настораживала и пугала, так что вечеринкам пришел конец.
В тот день, когда Джорджина начала работать в газете, она спешила домой, чтобы рассказать обо всем Бобби Максу. К тому времени он трудился на текстильной фабрике в центре.
Стоял душный июньский день, и даже вечер не принес прохлады. Бобби открыл ей дверь; в квартире был спертый воздух.
– Боже милостивый, Бобби, – сказала она, ставя сумку на стул возле двери. – Включи хоть кондиционер. Ты же задохнешься.
