и смотрела на него одурело и с мольбой.
Пыталась собрать мысли в кучу и ответить, но слова рассыпались, забывались.
Она замычала в бессильной злости и заелозила под ним, не понимая что делает хуже.
Ей надо… надо сказать, что она девственница, что ещё ни с кем… и не хочет… Страшно.
Но язык едва ворочался.
— Я ещё… — промямлила она, крутя головой, и Орфей, на удивление, понял.
— Тише, тише, — зашептал он ей в висок и погладил по голове, как маленькую. — Мы не зайдём дальше, если не захочешь. Просто поиграем. Тут нечего бояться, тебе понравится. Расслабься.
И убаюканная его нежным голосом, она попыталась сделать как велено. А может, и он незаметно накинул какие-нибудь чары спокойствия.
Сам Орфей был крайне напряжён, взбудоражен. Светлые волосы растрёпаны, на скулах лихорадочный румянец, в глазах — голодная тьма похоти.
— Не смотри, — хрипнул он и осыпал её лицо жадными, жалящими поцелуями. Спустился на шею, оттуда — к груди, продолжая ласкать кожу языком и мять тяжёлые полушария с тёмными бусинами. Люция откинула голову на плечо Сесиль и та, лукаво улыбнувшись, тоже подарила ей долгий поцелуй, затем помогла лечь на её колени.
Орфей поймал губами сосок, и Люция выгнулась в спине толи в попытке сбежать, толи стать ещё ближе к придворному.
И заметила Далеона.
Он полулежал на своей плетёной кушетке, заваленной покрывалами и шёлковыми, цветными подушками. Меридия оседлала его бедра, приспустив верх хитона так, что вся её спина была обнажена, и медленно раскачивалась на нём вперёд-назад.
Амфибия прижималась ртом к его кадыку и, кажется, шептала что-то или тихо стонала, а принц…
Принц смотрел только на Люцию. Трогал взглядом припухшие от поцелуев губы, открытую шею, обнажённую грудь. Люц ощутила, что задыхается.
Синие очи Далеона полыхают — видно даже отсюда — и зрачок в них — тонкая нитка. И ничего человеческого в этом взгляде не осталось. Только звериное желание.
Голод.
Ненависть.
Он бы бросился к близнецам и разорвал ей горло, если б не Меридия.
Люция насуплено отвернулась. Пусть на свою «рыбёшку» так пялится!
— Не смотри на него, — сипло выдавил Орфей, наблюдая за ней из-под веера ресниц. Люция выгнула бровь не в силах даже рукой шевельнуть. Химер улыбнулся краешком рта. — Ты сейчас со мной. Я ревную.
Он поднял с бордового покрывала её чёрный локон и заворожённо выдохнул:
— Мягкие…
Ощущение чужого настойчивого взгляда на затылке усилилось, но Люц не обернулась. Орфей же просил. Ему неприятно. Он…
«Ревнует, ревнует, ревнует», — крутилось в голове, и глупая улыбка наползала на лицо. Её опять повело.
Внезапный голос Сесиль заставил вздрогнуть:
— И правда, — лэра задумчиво потрогала волосы. — А выглядят, как пружины…
Люция успела о ней позабыть. Слишком захватил её Орфей с его смелыми ласками и искренним восторгом. А так не делается. Сесиль ведь тоже здесь.
А ревнует ли он к сестре?
Вопрос задать не успела, наглая ладонь Орфея забралась под подол и накрыла, то, чего она сама лишний раз избегала касаться. Люция задохнулась.
— Продолжим? — плутовски сощурился химер и прильнул устами к её устам.
Глава 6. Когда она умерла
Люция стояла у кромки леса и глядела на знакомую заснеженную тропинку, ведущую прямиком к их временному палаточному городку, и счастье грело душу вместе с облегчением.
Она наконец-то выбралась из чащи!
Матушка отправила за хворостом, а Люция умудрилась заблудиться в двух соснах и пробродить в опасном бору несколько суток. С ночёвками! Под открытым небом!
Как выжила? Не ведает. Духи Прародителей её оберегали — не иначе. Была встреча с каким-то терринским хищником из «низших», — а такое, поверьте, не всякий опытный боец переживёт — были посиделки у костра, но, хоть убейте, с кем — Люц вспомнить не могла.
Видно, от нервов память совсем отшибло.
В животе поселилась приятное тепло и сытость, но, как завтракала, она опять же помнила смутно.
И — Люция тронула косу из тонких косичек, перевитых серебряной нитью, колечками и перьями, — кто её заплёл — тоже.
Девочка никогда не умела делать причёски. Все пряди в пальцах рассыпались или путались ужасно. А тут, такой шедевр! пусть и не привычный по местным меркам.
Решив со странностями разобраться позже, она поправила ремень сумы, перекинутой через плечо, отряхнула заячий тулупчик, перехватила удобнее вязанку хвороста и бодрой рысцой потрусила к лагерю. Пухлые губы её растягивала шальная улыбка.
Вот Матушка обрадуется! Наверняка, ужасно волновалась. Панику подняла, ночи не спала. Да Люц и сама перетрухнула не на шутку, когда поняла, что ушла далеко от лагеря и направление назад позабыла, а, пытаясь найти, заплутала ещё больше.
Теперь же худо позади. Всё позади…
Погодка выдалась чу́дная, солнечная, ни ветра, ни метели. Снег озорно блестел и хрустел под сапогами. На язык просилась победная песня, и Люц не стала себе отказывать: замурлыкала под нос знакомый с младенчества бойкий мотивчик.
Она и не заметила сразу, что привычная дорога сильно расширилась, и кроме колеи от саней по ней тянулась цепочка (да что цепочка — целый полк!) выбоин и рытвин от копыт и тяжёлых ботинок. Ведь всё это припорошил снег.
Единственная странность заставила насторожиться и поселила в душе тревогу — из лагеря не доносилась никаких звуков.
Тишина. Мертвая.
И чем ближе девочка становилась, тем отчетливее улавливала запах металла, гари и чего-то сладковатого.
У Люции неприятно засосало под ложечкой, и она ускорилась, сорвалась на бег.
Она отчаянно гнала от себя любые страхи и леденящие выводы и неустанно твердила: «Всё хорошо, всё хорошо, всё…».
Люц представляла, как выбежит на стоянку каравана и с радостным визгом кинется в теплые объятья матери. Самой красивой женщины на свете, с самой лучезарной улыбкой. И та разведет рукой её тревоги, успокоит и согреет ласковым поцелуем в макушку.
Но сердце дёргалось в груди, разрывалось от дурного предчувствия.
Люция выскочила на степные просторы и…
Осеклась.
На месте лагеря…
— Хах, — нервный смешок сорвался облачком с пересохших губ.
…остались лишь руины.
Вместо могучих шатров — одни обугленные остовы, что напоминали скелеты больших и страшных обглоданных рыбин. Вместо телег, тентов и палаток — сломанные балки да рваные тряпки, втоптанные в грязь. Вместо больших костров — кучки золы. Вместо центральной юрты…
— Нет, — одними губами вымолвила Люц и, спотыкаясь об обломки привычной жизни, двинулась вперёд, к огромной яме в центре лагеря. — Нет, нет, нет…
Она замечала засохшую кровь в почерневшем от копоти и смерти снегу, осколки мечей, бесхозные кинжалы и пробитые доспехи. Бездумно переступала части тел
