Роберт понимал, что в этом случае любой наследник, которого Арлетта родит графу Фавеллу, просто обязан будет ободрать как липку владения рода де Ронсье. Его люди будут работать на чужого господина, который живет где-то далеко, ибо сомнительно, чтобы Фавелл бросил свой Перигор и переселился в Хуэльгастель. Конечно, новый хозяин будет навещать их время от времени, будет требовать отчета от нового управляющего, которым, скорее всего, станет Хамон, сенешаль графа Роберта. Роберт постарается лично поднатаскать Хамона в том, что нужно делать. Будет очень плохо, если после его смерти старый испытанный друг будет выброшен за ворота, как никчемный попрошайка.
Ни одна из этих мыслей не была новой для Роберта: он прокручивал все «за» и «против» в своей голове уже много-много раз. Но пока у Франсуа нет законного наследника, очень трудно обеспечить стабильное будущее всем обитателям поместья. Пока лучший путь уладить это дело — выдать Арлетту за графа Фавелла: тот был человеком влиятельным и при необходимости мог защитить их всех. Роберт хотел, чтобы внучка понимала его замыслы.
Была ли беременна Элеанор? Она могла и ошибиться. В лучшем случае идут только первые недели беременности. И кто может поручиться, что родится здоровый мальчик, даже если она и понесла. Роберт достаточно хорошо помнил трагедию Джоан и маленького Франсуа. Нет, он не должен менять своих намерений относительно Арлетты, по крайней мере на этом этапе. Как только прибудут послы графа Фавелла, их нужно принять со всевозможной учтивостью, и Арлетту следует тотчас же обручить.
В груди Роберта возникла неприятная тяжесть, которая выдавливала из него дыхание. Тяжесть усилилась, и Роберт ощутил ужасный холод, словно он прижимал к себе покойника. Руки покойника захватывали его сердце в крепкие тиски…
Роберт открыл рот, чтобы закричать, но его дыхание пресеклось. Он схватился за грудь, но не хватало воздуха. Его легкие пылали, глаза вращались, словно на шарнирах. Он проковылял пару шагов к двери, почти беззвучно взывая о помощи. Там, в конце коридора, сидят его жена и внучка и занимаются вышивкой. Они должны услышать его. Должны…
Он испустил еще один отчаянный стон, уже понимая, что они не услышат. Коридор был длинный, а дверь в другом конце всегда держали закрытой для защиты от сквозняков…
Падая, старый граф подумал, а не находится ли человек, скончавшийся в освященных стенах, на полпути к раю?
Графиня Мари еще могла делать большие стежки на огромном холстяном гобелене, но ее негнущиеся пальцы уже не справлялись со стежками помельче, которые требовались при пошиве одежды. Поэтому она наскоро наметывала, а Арлетта, Элеанор, Клеменсия и Лена сшивали раскроенные куски камвольной ткани.
После трех часов этого утомительного занятия Арлетта поняла, что ее свободная жизнь подошла к концу. Бабушка и мачеха не оставляли их с Клеменсией ни на минуту, так что она ничего не могла спросить ни о своем опальном друге, ни о графе Фавелле, ни о предстоящей помолвке.
К счастью, январские дни не были долгими.
— Лена, — сказала графиня Мари, когда свет дня начал угасать, — иди и принеси нам восковых свеч.
— Слушаюсь, графиня.
— А вы, девушки, — графиня пронзила Клеменсию и Арлетту взглядом своих темных глаз, — откладывайте работу в сторонку. Вы сегодня хорошо потрудились.
С плохо скрытым вздохом облегчения Арлетта отложила в сторону рукав, которым она занималась.
— Я бы хотела сходить погулять, — объявила она. — Клеменсия, может быть, ты составишь мне компанию?
Мачеха Арлетты взглянула на падчерицу.
— Подождите с прогулкой, Арлетта. Твой дед хочет тебя видеть.
Арлетта улыбнулась и вскочила.
— А где он? Я не думала, что увижу его до ужина…
— Я оставила графа Роберта в часовне, — оповестила всех леди Элеанор, сделав брови домиком. — Но это было часа три назад. Едва ли он все еще там. Кто-нибудь из вас видел, чтобы он возвращался?
— Не волнуйтесь, матушка. Скорее всего, он просто задремал, — предположила Арлетта. — Я схожу, посмотрю, где он и что с ним.
Она вышла в холодный, продуваемый ветрами коридор и направилась к часовне, надеясь, что застанет дедушку в хорошем расположении духа. Сейчас она ничего так не желала, как разговора с дедом с глазу на глаз. Она давно заметила, что старик легче уступает тем просьбам, которые она высказывает ему наедине. В большом зале он никак не мог отделаться от мысли о том, что он — де Ронсье, что он должен поддерживать свое графское достоинство перед слугами, домашними и челядинцами. И хотя он всегда обходился с нею справедливо, но все же был строг и спуску ей не давал. Но когда Арлетта и дед оставались вдвоем, его обращение с ней менялось. Он более открыто выказывал ей свою привязанность и позволял себе принимать ласку единственной внучки. Арлетта была уверена, что если поговорит с дедушкой в часовне, то сумеет получить ответы почти на все свои мучительные вопросы.
Она осторожно толкнула дверь.
— Дедушка? — Но его ореховая скамья пустовала. — Дедушка! — И тут она увидела, что он лежит на красных плитах пола. Еще не осознавая значения того, что открылось ее глазам, она подошла к нему. — Дедушка! Ты упал, давай я тебе помогу.
Граф Роберт лежал на спине, широко раскинув руки, среди сброшенных на пол подушек и подушечек; его сильная узловатая рука сжимала тонкую ткань одной из них так крепко, что ногти прорвали наволочку. Несколько вылетевших перьев шевельнулись в потоке воздуха, когда Арлетта опустилась на корточки возле лежащего деда, и создали жестокую иллюзию, что граф силится встать.
— Дедушка!
Ответом было молчание, которое нарушало лишь слабое потрескивание свечи на алтаре, когда язычок пламени, питаемый ее воском, находил в нем посторонние крупинки.
— Дедушка! — Арлетта упала на колени, и ее сердечко забилось. Граф Роберт не двигался. Его глаза были открыты. Голубые глаза, взирающие на усеянный звездами лазурный потолок, его прекрасные голубые глаза были подернуты смертной пеленой — такими Арлетта никогда их не видела. Они были так душераздирающе знакомы и потрясающе чужие. Где их сияние? Их жизнь? Кожа графа Роберта была бледна как мрамор. И так же холодна? Трепеща, девочка прикоснулась к щеке деда. Умер… Дедушка ушел к ангелам.
Арлетта довольно долго неподвижно стояла на коленях рядом с телом деда, не зная, что делать дальше. Потом, глубоко вздохнув, она выпрямила и сложила вместе длинные ноги деда. С трудом вытянула порванную подушку из его пальцев и сложила ему руки на груди. Смела перья с пола. Затем положила гордую голову графа себе на колени так, чтобы не встречаться с взглядом его невидящих глаз. Ощущая ком в горле, она закрыла их и начала причесывать густые седые волосы деда. Она нежно баюкала его голову, напевая себе под нос заунывную мелодию.
