самых красивых зёрен — образцы для торговли.
Мул по кличке Гырма уже стоял осёдланный. Абрэхэм привязал мешки, обнял мать, поцеловал младших сестёр и брата, который ещё спал, и вывел животное за ворота. Дорога вниз, к трассе Аддис–Асмэра, занимала день. Он рассчитывал к вечеру первого дня добраться до Дэбрэ-Бырхана, переночевать у дальнего дяди, а на второй день к полудню быть в столице.
Путь лежал через плато, где ветер дул так сильно, что приходилось пригибаться. По сторонам дороги стояли сожжённые остовы грузовиков — следы февральского наступления арбегноч. Итальянцы теперь ездили только большими колоннами, и Абрэхэм шёл пешком, ведя мула в поводьях, чтобы не привлекать внимания патрулей.
В Дэбрэ-Бырхане он продал дяде два килограмма кофе за хорошую цену, купил свежей инжеры и мяса и переночевал в сарае. Наутро он отправился снова в путь. К десяти часам он уже спускался с перевала Энтото. Внизу лежала Аддис-Абеба — огромная, шумная, чужая. Город разросся за год оккупации: появились новые кварталы для итальянцев, широкие бульвары, казармы, заборы из колючей проволоки.
Он вошёл в город через ворота у вокзала. Солдаты-аскари лениво проверили пропуск — бумагу от местного деджазмача, которую отец выхлопотал ещё до болезни, — и пропустили его.
Меркато встретил его привычным гулом. Вокруг были тысячи людей и сотни запахов. Абрэхэм прошёл по узким улочкам, где торговали всем — от патронов до священных свитков, — и нашёл лавку Хайле Гэбрэ-Эгзиабхера, того самого перекупщика, которому отец поставлял кофе последние пять лет.
Хайле сидел на низком табурете, перебирал зёрна, пробуя их на зуб. Увидев Абрэхэма, он встал и обнял его.
— Как отец? — спросил он сразу.
— Плохо. Всё время болеет. Поэтому я и приехал.
Хайле кивнул понимающе, пригласил за прилавок, налил кофе в маленькую чашечку. Они пили молча минуту, потом начали торговаться.
— В прошлом году ты давал двадцать пять бирров за килограмм харрара, — сказал Абрэхэм.
— В прошлом году ещё не было такой оккупации, — ответил Хайле. — Сейчас итальянцы берут всё под контроль. Налоги всё время повышают. Даю пятнадцать.
— Восемнадцать.
— Шестнадцать с половиной, и я беру все три мешка сразу.
Абрэхэм достал мешочек с образцами, высыпал зёрна на белую ткань. Они были крупные, ровные, с лёгким маслянистым блеском. Хайле взял одно, разломил, понюхал.
— Семнадцать, — сказал Абрэхэм твёрдо.
Хайле вздохнул, почесал затылок.
— Ладно. Семнадцать. Но только потому, что твой отец — мой старый друг.
Они ударили по рукам. Пока Хайле считал деньги, к лавке подошёл человек.
Он был высокий, широкоплечий, в европейском костюме тёмно-синего цвета, но на плечах — белая шамма, как носят в Тигре. Лицо скрывала тень широкополой шляпы. Он поздоровался на тигринья, коротко и тихо.
Хайле вдруг нашёл срочное дело в глубине лавки и исчез.
Человек присел рядом с Абрэхэмом на корточки.
— Ты из Ади-Грат?
— Да.
— Знаю твоего дядю Асфау. Он передавал привет.
Абрэхэм насторожился: дядя Асфау погиб прошлой осенью под Май-Чау.
— Ты хочешь заработать больше, чем получишь за весь этот кофе за год? — спросил человек, не поднимая глаз.
Абрэхэм посмотрел на него внимательно. Деньги были нужны до зарезу. Лекарства стоили дорого, а отец слабел с каждым днём.
— Хочу.
Человек достал из внутреннего кармана пиджака свёрток размером с пачку сигарет «Macedonia», завёрнутый в газету «Коррьере делл’Имперо», и положил Абрэхэму на колено.
— Сегодня в пять вечера. Площадь Аруат, у фонтана. Будет итальянский сержант, на нём будет форма пехоты, красная повязка на левом рукаве. Подойдёшь, скажешь по-итальянски: «Da un amico di Adua». Передашь свёрток. Он возьмёт и уйдёт. Ничего больше делать не надо.
Он вытащил из кармана смятые банкноты — двадцать лир.
— Это задаток. Завтра в это же время придёшь сюда, к Хайле, получишь ещё тридцать.
Абрэхэм взял деньги, взвесил их в руке. Банкноты были настоящие, хрустящие.
— А что в свёртке?
— Не важно. Главное — передай и уйди. И не оглядывайся.
Человек встал и исчез в толпе так же быстро, как появился.
Абрэхэм остался сидеть. Сердце стучало сильнее. Он спрятал свёрток в карман габби, рядом с деньгами за кофе. Потом пошёл за Хайле.
Тот считал мешки, не поднимая глаз.
— Не спрашивай, — сказал он тихо. — Просто сделай, как сказали. И не говори никому. Ни матери, ни братьям.
Абрэхэм кивнул.
До пяти оставалось три часа. Он прошёл по рынку, купил матери отрез яркой ткани, брату — тетрадь и карандаш для школы, себе — новые сандалии, потому что старые совсем развалились. Потом сел в тени у мечети, съел инжеру с ватом и выпил стакан тэджа.
В 4:40 он уже стоял у фонтана на площади Аруат.
Площадь была большой, вымощена камнем. В центре стоял фонтан, подарок короля Виктора Эммануила, вода лилась из пасти бронзового льва. Вокруг ходили итальянские солдаты, абиссинские женщины с кувшинами на голове, дети продавали сигареты и спички.
Ровно в пять часов появился сержант.
Он был молодой, лет двадцати пяти, светловолосый, с тонкими усиками. На левом рукаве была красная повязка фельдфебеля. Он курил, опираясь на стенку фонтана, и смотрел по сторонам.
Абрэхэм подошёл вплотную.
— Da un amico di Adua, — сказал он, как учили.
Сержант кивнул, не меняясь в лице. Протянул руку, взял свёрток, сунул во внутренний карман кителя. Ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл в сторону казарм за собором Святого Георгия.
Абрэхэм постоял ещё минуту. Солнце садилось, тени стали длинными. Он пошёл обратно на рынок, купил себе ещё стакан тэджа и сел на бордюр.
В свёртке была фотография: тот же сержант, обнимающий полуголую абиссинскую девушку в комнате с итальянским флагом на стене. И письмо на машинке, на итальянском:
«Дорогой сержант Квалья, за 500 лир вы можете устроить так, чтобы патруль 14-й роты в ночь с 3 на 4 июля не вернулся из района Джимма. Деньги получите у того же человека. С уважением, друг из Адувы».
Абрэхэм этого не знал. Он знал только, что двадцать лир уже лежат в кармане, а завтра будет ещё тридцать. Достаточно, чтобы купить лекарство и оплатить доктора на два месяца вперёд.
Он встал, отряхнул пыль с габби и пошёл искать ночлег у дальнего родственника в квартале Сиддист Кило. Завтра он вернётся на рынок, получит остаток денег и тронется в обратный путь.
Абрэхэм шёл по улице, и в голове у него крутилась одна мысль:
