за долгое время назвала меня так, и это короткое слово ударило, как разряд тока.
— Мне Катя писала, — она кивнула на свой телефон, — Они с братом ждут меня в своей кофейне. Хотят отпраздновать конец семестра, да и просто… посидеть. Нормально.
«Нормально». Это слово прозвучало как приговор. Она хотела «нормально», а со мной, видимо, «нормально» не бывает.
— Поезжай, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — Конечно, поезжай. Виктор отвезёт тебя и будет ждать, сколько потребуется.
Она посмотрела на меня с такой искренней, тёплой благодарностью, которая кольнула меня прямо в сердце. Благодарность за то, что я отпускаю её на пару часов попить кофе с друзьями. Боже, в какого же конченого монстра я превратился, если такие простые вещи вызывают у неё подобную реакцию?
— Спасибо, — прошептала она. Это простое слово прозвучало интимнее любого поцелуя. Она подхватила свою сумку и выскользнула из переговорной, оставив после себя лёгкий, едва уловимый шлейф своего запаха и звенящую пустоту.
Я остался один посреди этой деловой суеты. Юристы шуршали бумагами, Олег Иванович довольный отдавал распоряжения, но я не чувствовал ни хуя.
Я смотрел на пустой стул, где только что сидела Даша, и с леденящей душу ясностью понимал, что мне не с кем разделить этот триумф.
— Максим Сергеевич, посмотрите на этот пункт… — начал было Олег.
— Потом, — отмахнулся я и, не глядя ни на кого, пошёл к себе, в свою берлогу. В комнату отдыха, в своё логово, куда не было доступа никому. Мне нужно было побыть одному и подумать. Переварить всё, что, блядь, произошло за последние недели, и понять, почему победа ощущается, как самое сокрушительное поражение в моей жизни.
Моя берлога встретила меня тишиной и знакомым запахом кожи, полированного дерева и дорогого виски. Этот запах всегда действовал на меня как транквилизатор, но сегодня он не помогал. Я подошёл к бару, взял в руки тяжёлую бутылку односолодового, повертел её, но так и не открыл. Пить не хотелось. Хотелось просто, блядь, исчезнуть.
Я рухнул на огромный кожаный диван, который стоил как годовой бюджет небольшой африканской страны, и закрыл глаза. Усталость, которую я игнорировал неделями, навалилась разом, как бетонная плита. Тело стало чужим, свинцовым. Сознание поплыло, и я провалился в сон, как в открытый люк.
И мне приснилась она.
Это был не тот пошлый, грязный сон, какие иногда случались после особенно паршивых дней. Он был… настоящим. Таким, сука, реальным, что я до сих пор чувствую на коже соль морского бриза.
Мы были не в офисе, не в особняке, а где-то на берегу бескрайнего моря. Солнце, тёплый, почти белый песок, который щекотал босые ноги. Даша была в простом белом платье, которое трепал ветер. Она бежала от меня по кромке воды, и смеялась. Боже, как она смеялась — звонко, чисто, беззаботно. Этот смех проникал мне под кожу, в кровь, в самую душу, вымывая оттуда всю накопившуюся грязь и усталость.
Я догнал её, схватил за руку. Она обернулась, её глаза сияли ярче, чем солнце. Я дотронулся до её щеки, и она не отшатнулась. Наоборот, подалась навстречу, прижимаясь к моей ладони, как доверчивый котёнок.
Я наклонился, чтобы поцеловать её. Её губы были мягкими, тёплыми, они пахли морем и шампанским. Я целовал её, и это было так, сука, правильно, так естественно, словно я всю жизнь только этого и ждал. Мои руки скользили по её телу, под тонкой тканью платья, она отвечала мне с такой же отчаянной, голодной страстью. Не было ни страха, ни ненависти, ни грёбаных контрактов, только двое людей, нашедших друг в друге спасение от одиночества.
Я входил в неё, и это было похоже на возвращение домой после долгой, изнурительной войны. Ощущение полной, абсолютной завершённости. Я двигался в ней, и с каждым толчком мир вокруг растворялся, оставались только мы. Я чувствовал, как приближается разрядка, как всё моё существо стягивается в один тугой, пульсирующий узел чистого, незамутнённого наслаждения…
И я кончил.
С тяжёлым, рваным, абсолютно реальным стоном, который вырвался из моей груди.
Я резко открыл глаза.
Сон лопнул, как мыльный пузырь, растаял, как мираж в пустыне. Надо мной склонилось чужое лицо.
Елена.
В её глазах читалась жуткая, тошнотворная смесь триумфа, страха и какой-то, блядь, собственнической нежности.
Секунду я не мог понять, что происходит. Мозг отказывался сопоставить божественное блаженство сна с этой отвратительной, пошлой реальностью, а потом до меня дошло — она стояла на коленях передо мной, между моих ног. Мои брюки были расстёгнуты. Она вытирала рот тыльной стороной ладони, ведь я только что кончил ей в рот.
Холодная, ледяная ярость затопила сознание.
Ярость от того, что она посмела войти сюда, в моё личное, сука, пространство без приглашения. Посмела прикоснуться ко мне, пока я был беззащитен, посмела украсть момент, который в моём сне, в моей душе принадлежал другой. Она осквернила его, залезла своим грязным ртом в самое сокровенное.
— Вон! — прорычал я и хриплый, звериный голос словно был не мой.
Я оттолкнул её от себя с такой силой, что она отлетела и неловко влетела в край дивана.
Она испуганно вскрикнула, глядя на меня широко раскрытыми, полными слёз глазами. Её идеальная маска профессионала треснула и рассыпалась в пыль.
— Максим… я… я просто хотела…
— Что, блядь, ты хотела, Лена?! — я вскочил, застёгивая на ходу брюки. Меня трясло от омерзения так, что стучали зубы, — Хотела сделать мне приятное? А я просил тебя об этом?!
— Я думала… мы… — её голос дрожал, срывался на жалкий писк, — Я люблю тебя, Макс. Правда люблю. Я думала, что между нами что-то есть… не только работа.
«Люблю». Это слово прозвучало как самая грязная пощёчина.
— Между нами? — я рассмеялся жёстким, злым, лающим смехом, — Между нами никогда ни хуя не было, Лена. Запомни это раз и навсегда. Между нами был контракт, и ты — мой секретарь. Иногда — удобный способ снять напряжение. И всё. Точка.
Я видел, как гаснет последняя надежда в её глазах. Как её лицо искажается от боли. Это было жестоко, но мне было плевать.
— Но… в Стамбуле… ты был так нежен со мной… — прошептала она, цепляясь за последнюю соломинку.
— Я был пьян и зол, — сказал я безжалостно, глядя ей прямо в глаза, — Не придумывай себе сказок.
— Это из-за неё? — прошипела она, и в её голосе зазмеился яд, — Из-за этой Ольшанской? Этой выскочки? Ты смотришь на неё по-другому. Думаешь, я слепая?! Я всё вижу!
— Тебя вообще не должно ебать, на кого и
