едва коснулись её, и я замер, давая ей шанс оттолкнуть меня или уйти. Но она ответила. Её губы были мягкими, тёплыми, как в том сне, поцелуй был лёгким, как дыхание, но он разжёг во мне огонь, который я так долго держал под замком.
Я почувствовал, как она запустила пальцы в мои волосы, притягивая меня ближе. Её ногти слегка царапнули кожу головы, и это прикосновение послало мурашки по всему телу. Поцелуй стал глубже, голоднее. Её язык робко коснулся моего, и я ответил, осторожно исследуя, пробуя её на вкус. Я чувствовал, как её тело расслабляется в моих руках, как она тает, доверяя мне себя.
Я подхватил её на руки. Даша была почти невесомой, хрупкой, как фарфоровая статуэтка, которую я боялся разбить. Она обвила ногами мою талию, не отрываясь от моих губ, и её тепло проникло сквозь одежду, разжигая во мне что-то первобытное, но нежное. Я понёс её наверх, в ту самую спальню, которая так долго была осквернена фальшью и опустил её на огромную кровать.
Шёлк её платья был холодным, как ночной воздух, но под ним её кожа горела горячим, живым и манящим теплом. Я опустился на колени перед ней, глядя в её глаза, и медленно, едва касаясь губами, поцеловал её шею, чувствуя, как бьётся её пульс под кожей. Она тихо застонала, и этот низкий, вибрирующий звук был самой сладкой музыкой для моих ушей, музыкой, которую я хотел слушать вечно.
Мои губы скользнули ниже, к ключицам, где кожа была такой тонкой, что я чувствовал вкус соли на ней. Я расстёгивал молнию на её платье пальцами, которые слегка дрожали от волнения или от страха что это сон, и он вот-вот кончится. Платье соскользнуло с её плеч, обнажая простое, кружевное, белое, как снег бельё. Оно не было вызывающим, но в нём была такая невинная, естественная красота, что у меня перехватило дыхание.
— Максим… — прошептала она, когда платье упало к её ногам, оставшись тёмно-синим озером на белом ковре, — Ты уверен?
Я поднял голову, встретив её взгляд. В её глазах плескалась та самая уязвимость, которую она так долго прятала от меня. Я коснулся её щеки, проводя большим пальцем по нижней губе.
— Я ни в чём в своей жизни не был так уверено.
Она кивнула, и её глаза потемнели от желания. Я стянул с неё бельё, медленно, наслаждаясь каждым сантиметром открывающейся кожи.
Её тело не было модельным, оно было совершенством и настоящим. Я не мог отвести взгляд от её мягких изгибов бёдер, нежной линия живота, полных грудей, которые вздымались с каждым вздохом. Я целовал её живот, чувствуя, как она дрожит под моими губами, как её пальцы впиваются в мои плечи. Я спустился ниже, к внутренней стороне бедра, где кожа была особенно чувствительной, и услышал, как её дыхание сбилось.
Когда я вошёл в неё, мы оба длинно и с облегчением выдохнули, словно наконец-то нашли воздух после долгого погружения. Это было слияние двух измученных, одиноких душ, которые слишком долго скитались в темноте.
Я двигался в ней медленно, бережно, не торопясь, чувствуя каждый миллиметр, каждую её реакцию. Я смотрел в её серые, как грозовое небо глаза, полные доверия и страсти, и видел в них своё отражение. Я видел мужчину, который наконец-то нашёл свой дом.
Её стоны были тихими, мелодичными, они эхом отдавались во мне, усиливая каждое движение. Я шептал ей на ухо глупости и чувствовал, как она сжимается вокруг меня, отвечая не только телом, но и душой.
Это был не секс. Это было познание. Я изучал её тело, как самую сокровенную тайну, которую ждал всю жизнь. Каждый изгиб, каждую родинку. Я целовал её так, словно хотел смыть с неё все прошлые обиды, все мои жестокости, все стены, которые мы возводили. Мои руки нежно, но настойчиво гладили её спину, бока, грудь, чувствуя, как она выгибается навстречу. А она отвечала мне с такой же отчаянной нежностью, словно хотела исцелить все мои шрамы. Её пальцы скользили по моей груди, по плечам, оставляя следы огня.
Мы занимались любовью до рассвета, иногда нежно, как в первый раз, иногда яростно, когда эмоции перехлёстывали через край. Мы плакали от переизбытка чувств, от облегчения, от того, что наконец-то нашли друг друга. Мы смеялись над тем, как наши тела спотыкаются в темноте, над тем, как она задевает локтем лампу. Мы шептали друг другу на ухо какие-то глупости, о том, как я ненавижу кофе без сахара, а она обожает дождь.
Я проснулся оттого, что солнце нагло било мне прямо в глаза сквозь щель в шторах. Первая мысль была — какого хера я не задвинул их на ночь? А вторая… Вторая была не мыслью, она была ощущением тепла.
Живое, сука, человеческое тепло рядом. Я не открывал глаза, боясь, что это остатки того самого сна. Но нет, это был не сон.
Запах Дашиных волос, лёгкий, как летний дождь, щекотал нос, её ровное, спокойное дыхание согревало мне грудь. Я чувствовал, как ее рука лежала на моём животе, а кончики пальцев слегка подрагивали во сне. Я медленно открыл глаза.
Она спала, свернувшись калачиком, уткнувшись мне куда-то под мышку. Без строгой брони из делового костюма, со слегка припухшими от ночных поцелуев губами, она выглядела юной и беззащитной, и до одури, блядь, красивой.
Я смотрел на неё, и внутри меня что-то сдвинулось с места. Что-то огромное, замшелое, покрытое толстым слоем цинизма и льда, дало трещину. Я провёл пальцем по её щеке, едва касаясь, а она что-то пробормотала во сне, и прижалась ко мне ещё теснее. И в этот момент я почувствовал простое, идиотское, абсолютно иррациональное счастье. Я, блядь, Максим Полонский, лежу в своей постели и улыбаюсь, как конченый дебил. Дожили.
Я осторожно, стараясь не разбудить её, попытался высвободиться из её объятий, нужно было в душ и отлить. А еще нужно было выпить кофе, и, чёрт возьми, собраться с мыслями, потому что мой устоявшийся мир сегодня ночью перевернулся с ног на голову.
Я откинул край одеяла и замер.
На белоснежной, сука, идеальной простыне из египетского хлопка, прямо там, где она лежала, расплылось небольшое, но отчётливое тёмно-красное пятно.
Секунду мой мозг, привыкший обрабатывать терабайты финансовой информации, отказывался понимать, что видит. Я тупо пялился на это пятно, как баран на новые ворота. А потом до меня дошло.
Она была, сука, девственницей!
Меня словно окатило ледяной водой. Я резко сел в кровати,
