чем-то гораздо большим — его спасением, его проклятием, его внезапной, нежеланной слабостью.
«И что теперь?» — шепнула я своему отражению в стекле. Оно казалось таким бледным, таким неуверенным.
«Теперь ты будешь мудрее, Даша», — ответил внутренний голос.
Наше третье совместное утро бвло похоже на второе. Только Максим проснулся раньше меня и его не было в комнате.
Я стояла у окна, когда дверь спальни тихо скрипнула, и я обернулась. Максим стоял в дверном проёме, одетый в одни лишь домашние брюки. Волосы взъерошены, на лице непривычная мягкость, но в глазах читалась та же хищная хватка, что и всегда, приправленная толикой… неуверенности? Он держал поднос с двумя чашками кофе и невероятно ароматной, свежей выпечкой. Запах свежесваренного кофе и домашних круассанов наполнил комнату.
— Думал, ты ещё спишь, — его голос был хриплым, утренним, с легкой ноткой нервозности. Он поставил поднос на прикроватный столик, аккуратно, словно боялся расплескать содержимое.
— Я тут… решил, что мы заслуживаем нормального завтрака. И разговора.
Я медленно подошла к кровати, на ходу подхватывая с пола шелковое одеяло, чтобы прикрыть свою наготу. Подняла бровь, пытаясь придать лицу максимально скептическое выражение.
— Нормального завтрака? — протянула я, — Это, наверное, для тебя «нормальный», а у меня «нормальный» — это вчерашние макароны из холодильника, которые я быстренько разогрела в микроволновке. А разговор… о да, мы определенно заслуживаем разговора. Особенно после твоего феерического побега из Москвы на три дня. Я тогда почти аплодировала твоему драматическому уходу. Очень эффектно. Занавес, овации.
Он нахмурился, его взгляд прошелся по моему лицу, задержался на глазах, пытаясь прочитать то, что я старательно скрывала.
— Даша…
— Нет, Максим. Давай сначала я, — я взяла одну из чашек, отпила глоток, кофе был идеален, — Знаешь, вот ты, весь такой сильный, безжалостный, который одним движением пальца может обанкротить целую страну, а тут… столкнулся с тем, что я, оказывается, была девственницей, — я сделала паузу и отпила глоток.
— И что сделал наш великий и ужасный Максим Полонский? Пустился в бега, как последний трус. Честно говоря, я была разочарована. А я-то думала, что ты хоть в чём-то оригинален. Оказалось, банальный мужик, испугавшийся ответственности.
Он сжал челюсти так сильно, что на скулах заиграли желваки, но он не перебивал. Я видела, как он с трудом сдерживается. И для меня это было новое чувство — знать, что я могу вот так говорить с ним, сыпать колкостями, и он слушает.
— Ты права, — наконец произнес он, и его голос был удивительно спокойным, — Это была трусость. Я увидел кровь на простыне, и меня словно током ударило. Мой мир всегда был понятен, контролируем. Цифры, сделки, риски — всё можно просчитать. А тут… Я понял, что был у тебя первым, даже единственным. И это не укладывалось в голове. Я не знал, как с этим быть, я запаниковал и сбежал. Я мудак, Даша. Я знаю.
Его признание было таким искренним, что оно обезоруживало. Мне хотелось на него кричать, но я чувствовала, как внутри что-то тает.
— Мудак — это мягко сказано, — я усмехнулась, но голос дрогнул, — Знаешь, что самое обидное? Не то, что ты сбежал. Хотя это тоже было довольно неприятно. Три дня тишины, ни одного звонка, ни одного сообщения. Я уже начала думать, что ты решил депортировать меня обратно в Лондон или, что ещё хуже, отдать на съедение акулам из совета директоров, — я хмыкнула, — А оказывается, все дело было только в том, что я не сказала тебе о своей девственности.
Он поднял голову, его глаза были полны удивления.
— Кстати, почему раньше не сказала?
— А когда я должна была сказать? И что я должна была сказать? — я театрально развела руками, — «Кстати, Максим Сергеевич, прежде чем мы перейдём к делу, у меня для вас небольшое объявление: данный аттракцион сегодня работает впервые, просьба соблюдать скоростной режим и не делать резких движений» — я сделала еще глоток, — Согласись, это было бы абсурдно. Но я хотела быть с тобой, и я доверилась тебе, несмотря ни на что.
Я сделала паузу, вспоминая ту боль и унижение.
— А ты просто ушёл. И оставил меня одну с этой близостью, которую я не знала, куда деться. Я верила, что ты вернёшься ко мне, как бы это глупо ни звучало. Потому что, если бы ты не вернулся, это значило бы, что я ошиблась в тебе, и что я отдала себя человеку, который оказался пустым.
Максим склонил голову. Его плечи, обычно расправленные, опустились.
— Ты права. Но я не знаю, как это работает, Даша.
— Ну, я тоже не каждый день просыпаюсь одна постели после того, как мужчина трусливо сбежал, оставив меня разбираться с последствиями бурного секса, — я едко улыбнулась, — Мы оба тут оба первооткрыватели, как видишь. Можно даже книгу написать: «Как не потерять рассудок, влюбившись в тирана, и не дать ему сбежать».
Он тихо, хрипло рассмеялся, и этот смех прозвучал как раскаты грома в утренней тишине.
— Даша, я обещаю тебе, — он снова взял мою руку, — Больше никаких побегов. Я не знаю, как быть с тобой, с моими чувствами к тебе, но я буду учиться. И я не хочу больше быть один. И я никогда не хочу быть один без тебя.
Его слова, произнесенные так просто, без показного пафоса, тронули меня до глубины души. Это было самое личное, что он когда-либо мне говорил.
— Учиться — это хорошо, — я протянула ему руку, и он взял её, сжимая мои пальцы, — Только учти, я не самая терпеливая учительница. И твои оценки будут зависеть не от количества браслетов с бриллиантами, а от качества твоих поступков, и от твоего умения слушать, и слышать.
— Я понял. И начну я прямо сейчас.
Он встал с кровати, взял телефон со столика.
— Нина Васильевна, — произнес он уже не таким холодным тоном, — Распорядитесь, пожалуйста, чтобы все вещи Дарьи Николаевны перенесли из комнаты для гостей сюда, в мою спальню, и проследите, чтобы отныне её место было здесь.
Я едва удержалась, чтобы не задохнуться от волнения и смеха. Вот так, в одну секунду, он разрушил все остатки моей «тайной» жизни в его доме.
— Нина Васильевна, а еще, чтобы к завтраку подавали нам не только кофе, но и нормальные макароны. Вчерашние, — добавил он с усмешкой, глядя прямо на меня.
Я смотрела на него, пытаясь сдержать улыбку, которая так и рвалась наружу. Это был его способ сказать «я здесь, я выбираю тебя, и пусть весь мир об этом знает».
— И
