— Что-то я запутался, — сказал отец. — Зачем же им тогда охотники? Если — даже кроликов, а?
— Ну, это как раз понятно, — вмешалась Марта. — Грёзников-то им кормить нужно. А мечтами сыт не будешь!
— Эй, красавица, ты откуда всё знаешь?
— Нам классе в шестом рассказывали. Или в седьмом? — Марта потёрла подбородок и нахмурилась, как будто пыталась вспомнить. — На… — Тут она не выдержала, хихикнула. — На литературе, когда сказки проходили.
Отец с дядюшкой переглянулись, и де Фиссер расплылся в улыбке. Даже отец улыбнулся, и Марте впервые за много дней стало спокойно и хорошо. В этом тоже был весь дядюшка: почти волшебным образом мир вокруг него сам собою делался чище и уютней. Жаль — ненадолго; потому что дядюшка никогда не задерживался на одном месте, всегда спешил, всегда где-нибудь ещё его ждали дела.
— Ну ладно, — сказал де Фиссер, отпив кофе, — ладно, Похитительница Сердец. Так чем же ты сейчас увлечена? Какие тревожат твою душу мысли, какие надежды?
Марта пожала плечами:
— Да так… Разные.
Об Элизе и Бударе дядюшке не расскажешь, о проблемах с костями тоже. Вот, подумала она, раньше я от него ничего не скрывала, разве только какие-то вещи, за которые мне было стыдно. А теперь всё по-другому.
Он смотрел на неё, чуть приподняв левую бровь, всё с той же насмешливой улыбкой.
— Кстати, — сказала Марта. — Мы сейчас проходим историю драконов, а вы же где только ни бывали. Может, слышали какие-нибудь интересные штуки, с ними связанные?
— Ещё бы! Полным-полно, если все рассказывать, нам и месяца не хватит! О чём именно ты хочешь услышать? О мечах, которые изготавливали из драконьей кости? Такой меч никогда не ломался, но уж если ты вынимал его из ножен, следовало напоить клинок кровью — иначе он мог обернуться против тебя. А книги в переплёте из драконьей кожи считались самыми долговечными, только читать их было трудно: всё время казалось, что кто-то нашёптывает тебе совсем другие слова, причём на твоём родном языке. — Дядюшка пристукнул пальцами по столу, раздумчиво нахмурился. — Ещё есть история о радиоприёмниках: мембрану к ним изготавливали из драконьей чешуи, и такой приёмник настраивался на станции, которых вроде бы и не существует. А в Зашишижье годах в пятидесятых из драконьей кости изготавливали зубья для бороны и распахивали ими тундру. Она родила щедро лет пять-шесть, приставы писали, что буквально метлу воткнёшь — и расцветает.
— И чем, интересно, плодоносили у них мётлы?
— Не важно чем, о Прозорливая, важно — как долго. Году на седьмом всё это прекращалось. Земля становилась бурой, наружу вместо колосьев пробивалась железная стружка — острая, ржавая. Она ранила оленям копыта, собаки все поголовно хромали, а волки и песцы просто покинули те края, ещё раньше. И птицы улетали, не хотели вить гнёзда. Остались мухи — такие, знаешь, крупные, переливчатые. Они даже не садились на тебя, просто летали и ждали, пока раны от стружки загноятся, пока упадёшь и уже не сможешь подняться.
— Рассказал бы ты что-нибудь повеселее, — заметил отец.
Дядюшка Никодем пожал плечами (жетоны снова звякнули):
— Как-то больше ничего в голову и не приходит. — Он улыбнулся Марте: — Слушай, Милосердная, нам бы тут парой слов перекинуться, ты не против?
— Пойду запишу всё это, — сказала Марта. — И мне ещё позвонить надо было, кстати.
Про позвонить она даже не выдумала: хотела спросить у Чистюли, как там его отец, но забыла.
— Да как, — отозвался Бен. Голос у него был непривычный. Вроде спокойный, но что-то такое звучало, Марта пока не могла понять, что же именно. — Нормально всё. Гиппель его вызвал, работы выше крыши. Внушение сделал, наивный. Как будто оно поможет, внушение.
— Чего киснешь? Не дома сидит — уже хорошо: не будет нависать, сам говорил. Ты давай на понедельник не забудь отпроситься, вечером собираемся же.
— Считай, отпросился. Уйду — никто даже не заметит. Слушай, Марта, а что там у Ники… ты не в курсе, она с этим, как его, с Вегнером, типа, общается?
— Ого, — сказала Марта. — Да ты не втрескался ли часом, Бен?
Чистюля возмущённо засопел в трубку, но отвечать не спешил.
— Ну ты даёшь! То есть, я в смысле: одобряю! Сколько можно сохнуть по этой Когут, она вообще скучная и ни капельки не красивая, и у неё, кстати, роман с Йоханом. А господин Вегнер… да мало ли что там господин Вегнер. Он Нике ни разу не пара, давай, не тупи, пригласи её куда-нибудь для начала.
— Ну ты и дура всё-таки, — сказал Чистюля. — Ладно, пока, — и повесил трубку.
Очень логично. Кто тут дурак, подумала Марта, это ещё большой вопрос, между прочим.
Она честно села за стол и попыталась делать уроки. «Самый мудрый, самый добрый и самый справедли…» Но тут из соседней комнаты раздался голос, которого она не слышала не то что шесть или семь месяцев — года три, наверное.
Это был десятый, самый редкий голос дядюшки Никодема. Если остальные сменялись как хотели, то десятый появлялся, когда речь заходила о вещах по-настоящему важных. Марта подозревала, что это и есть родной голос господина Никодема де Фиссера. Иногда ей казалось, будто он даже изменяется со временем, но это, наверное, оттого, что Марта слышала его с большими перерывами.
Был он низким и спокойным, говорил чётко, отрывистыми фразами. И когда де Фиссер хотел, расслышать его вот так, издалека, было невозможно. А становиться у самой двери Марта бы не рискнула. У дядюшки сверхъестественное чутьё, помним, были случаи.
Она встала из-за стола, сбросила тапки, прошлась до кровати и обратно, стараясь ступать бесшумно… ну, чтобы не помешать разговору, конечно.
Потом сдвинула в сторону сундучок с украшениями, сувенирный шар с Вавилонской башней и метелью, куриного бога — и сняла с полки плеер. Повертела в руках, переложила на край кровати, поближе к двери, и вернулась к столу.
Она настолько увлеклась уроками, что не услышала, когда дядюшка постучал. Он сказал, что уходит, Марта выбежала прощаться, де Фиссер обещал заглядывать ещё, отец молчал и кивал, а Элиза явилась из кухни и, ехиднища, делала вид, будто огорчена, что дядюшка не попробовал пирог!..
Перед сном Марта снова включила плеер, нашла нужный трек в папке «Записи» и надела наушники.
— …и как ты? — спрашивал у отца дядюшка Никодем.
— Осваиваюсь, — повторил отец. — Ничего. Прорвёмся, капитан.
— Куришь? Запах почти не чувствуется.
— Это всё ерунда. Запах… — Здесь отец, наверное, махнул рукой. — Выкладывай, капитан, ты же пришёл не из-за запаха.
— Не из-за него. Есть и другие… моменты. Во-первых, тебе бы о них позаботиться. Выехать не сможете, это ясно. На учёте?
— На учёте.
— А одних отправить… Хотя нет, забудь. Сам ты не продержишься, если я в этом хоть что-нибудь понимаю. Тогда так. Возьми, будет нужно — позвонишь. Переговори с обеими, пусть тоже запишут. И пусть ведут себя… поосторожней. Чтобы вечером одни по улицам не ходили. Ты, наверное, ещё не слышал — а уже были случаи. И это только начало. Раньше поток шёл через Журавляны и Ярмное, но там начались разговоры — и решили перенаправить. Думаешь, иначе бы ты так просто вернулся?
— Вот из-за чего у Гиппеля такой аврал!..
— Если б только из-за этого. Там оно в ближайшие дни усугубится… ну, увидишь. Но, само собой, Дня памяти это не отменяет.
— Извини, капитан. Я пас.
— Не обсуждается, фельдфебель. Знаю, давно без практики — ну так возобновляй. Про клятву, надеюсь, тебе напоминать не нужно.
Скрипнул стул — видимо, отец откинулся на спинку, сложил руки на груди. Марта как будто наяву видела этот его жест.
— Клятву я помню. Но формально…
— Не парь мне мозги, фельдфебель Баумгертнер. День есть День. И ты — один из нас, что бы ни случилось. И ты, и Гриб, и Махорка. Все вы.
Звучало это зловеще, но Марта вздохнула с облегчением. Про День памяти она, конечно, знала. Сослуживцы отца каждый год собирались и устраивали… ну, собственно, день воспоминаний. Снимали зальчик в кафе, сбрасывались кто сколько мог. Приходили с жёнами, детьми, приглашали вдов.
