криво, невесело, но без того яда, который раньше сочился из каждого его слова.
— Нет, Александра Викторовна, я в своём уме. Насколько это вообще возможно после того, что со мной случилось. Просто… — он помолчал, подбирая слова, — … просто когда лежишь тут и понимаешь, что твой собственный мозг тебя предавал месяцами, и даже годами, заставлял делать вещи, о которых теперь стыдно вспоминать, начинаешь по-другому смотреть на людей. На тех, кто помог. Кто не бросил, хотя имел полное право послать к чертям.
Зиновьева отвернулась к капельнице, делая вид, что проверяет соединение трубок, хотя на самом деле Семён видел отчётливо, что она просто пыталась скрыть эмоции на лице.
— Неугомонный он всё-таки, — проворчала она, и в её голосе странным образом смешались раздражение и нежность. — Уже все в больнице знают, что Разумовский лезет во все дыры, куда его не просят. Зачем полез в этот подвал? Чуть не погиб. Пунктик у него какой-то — всех спасать, даже если никто не просит. Спасатель хренов.
— Ты сейчас как бабка старая ворчишь, Саша, — Семён не удержался от смеха, хотя внутри что-то сжалось при мысли о том, каким он нашёл Илью в том разгромленном помещении подвала.
— Да ну его! — Зиновьева махнула рукой, но голос её дрогнул. — Вроде только познакомились, несколько дней всего работаем вместе, а он уже как… как родной, что ли. Переживала за него, как за брата старшего. Глупо, наверное.
Семён смотрел на неё, потом перевёл взгляд на Грача, который лежал на койке и слушал их разговор с выражением человека, который многое переосмысливает в своей жизни. Лекарь, который ещё недавно был готов уничтожить Диагностический центр, а теперь лежит здесь, в этом самом центре, и его лечат люди, которых он пытался подставить.
И Илья, который всё это организовал. Он поставил диагноз, когда никто другой не смог. Который защитил Зиновьеву от инквизиции. Который полез в подвал, где творился натуральный ад, потому что там был отец его невесты.
«Пунктик спасать всех».
Зиновьева сказала это как упрёк, но Семён вдруг задумался: а что если это не просто черта характера? Что если это симптом?
Грач вёл себя агрессивно и неадекватно из-за отравления аммиаком — его мозг работал неправильно, и это проявлялось в поведении. А что если у Ильи тоже что-то не так? Что если его патологический альтруизм, его готовность рисковать жизнью ради других, его неспособность остановиться и подумать о себе — что если это тоже… болезнь?
Мысль была странной, почти абсурдной, но она зацепилась где-то в сознании и не хотела уходить.
— Семён? — голос Зиновьевой вырвал его из раздумий. — Ты чего завис? С тобой всё в порядке?
— Да, — он моргнул, отгоняя непрошеные мысли. — Просто… задумался. Пойду проверю, как там шеф. Вдруг опять пытается сбежать из палаты.
И он вышел, унося с собой странное, тревожное чувство, которому не мог подобрать названия.
* * *
Серебряный смотрел на меня молча, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды — только какая-то глубокая, застарелая усталость человека, который слишком долго занимается делом, за которое его не благодарят.
Я ждал ответа на свою вспышку, ждал оправданий или контратаки, но он просто сидел и смотрел, как будто давал мне время выговориться, выплеснуть всё накопившееся.
— Закончил? — спросил он наконец, когда пауза затянулась настолько, что стала неловкой.
— Нет, не закончил! Я хочу знать, какого чёрта…
— Я работал аккуратно, — перебил он, и голос его был спокойным, почти мягким, что странно контрастировало с тем, что я о нём знал. — Как и обещал. Каждый удар выверен, каждое действие просчитано. Я мог раздавить Архивариуса в первые пять минут нашего противостояния. У меня хватило бы сил — поверь, хватило бы с избытком. Но тогда ударная волна прошла бы через проводник.
Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное.
— Через Орлова, — добавил он, вскинув одну бровь. — И он бы умер. Мгновенно. Его мозг просто выгорел бы, как перегоревшая лампочка. Красивая, яркая вспышка — и всё, конец. Я бы победил, Архивариус бы отступил, а ты бы объяснял своей невесте, почему её отец превратился в овощ с мёртвыми глазами.
Я открыл рот и закрыл его снова, потому что не нашёл, что сказать. Он меня удивил.
— Ты… ты сдерживался? — проговорил я наконец. — Всё это время? Принимал удары, когда мог ударить в полную силу?
— У меня есть принципы, лекарь, — Серебряный откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то в потолок. — Знаю, выгляжу я как бездушная машина для расправы с ментальными преступниками, и репутация у меня соответствующая — сам её создавал, между прочим, очень тщательно. Но раз пообещал — выполняю. Всегда. Это единственное, что у меня осталось после стольких лет этой работы. Не люблю, когда умирают невинные. Тем более те, кого я обещал защитить. Профессиональная гордость, если хочешь.
Я смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри меня перестраивается, меняет конфигурацию, как мозаика, которую собирали неправильно, а теперь наконец сложили как надо.
Серебряный не был циничным ублюдком, которым я его считал. Он был… человеком. Человеком со своим кодексом чести, своими принципами, своей странной, изломанной, но настоящей порядочностью. Он рисковал жизнью, принимал на себя удары, которые мог отразить, — и всё ради того, чтобы сдержать слово, данное лекарю. Мне.
— Каждый раз, когда Архивариус бил по мне, — продолжал Серебряный, — я мог ответить симметрично. Глаз за глаз, удар за удар. Но это означало бы пропустить энергию через Орлова, и каждый такой обмен отнимал бы у него кусочек жизни. Поэтому я блокировал. Гасил удары собой. Превращал свои внутренности в амортизатор, чтобы до него дошло как можно меньше.
Он криво усмехнулся и коснулся перевязанной руки.
— Результат ты видишь. Вывих — это ерунда, вправили за минуту. А вот внутренние повреждения от магического отката… это посерьёзнее. Мои люди из Москвы три часа надо мной колдовали, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Весёлое было времяпрепровождение.
Я протянул ему руку.
— Прости, — сказал я. — Прости, что сомневался. Что орал на тебя. Что думал… всякое думал. Спасибо. За Сергея Петровича. За то, что сдержал слово.
Серебряный посмотрел на мою руку, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто он не ожидал извинений или благодарности,
