вы… — он покосился на нас с Вероникой, — … ну, вы пока побудьте. Вам, наверное, есть о чём поговорить.
И исчез за дверью, оставив нас вдвоём.
Полчаса ожидания растянулись в вечность.
Вероника сидела рядом, держа меня за руку, и рассказывала про отца — как он пришёл в себя, как узнал её, как плакал, когда понял, сколько времени потерял. Я слушал, кивал, задавал вопросы в нужных местах, но мысли мои были далеко. Там, в подвале. Там, где Фырк…
— Илья? — голос Вероники вырвал меня из раздумий. — Ты меня вообще слушаешь?
— Да, конечно, — соврал я. — Ты говорила про отца.
— Я спросила, как ты себя чувствуешь. Физически. Голова болит? Тошнит?
— Нет, я… — я помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. — Голова немного гудит, но терпимо. Слабость есть. А так, нормально.
Она посмотрела на меня тем взглядом, которым женщины смотрят на мужчин, когда знают, что те врут, но решают пока не давить.
— Ты о работе думаешь, да? О центре? О пациентах?
Артём бы сейчас возмутился: «Ты только о работе и думаешь!» И был бы прав. Но не совсем. Я думал не о работе. Я думал о Фырке. О пустоте внутри. О том, как жить дальше без него.
Он не мог умереть. Он же дух. А это значит он находится где-то в другом месте. Возможно, там темно и ему страшно. И я, во что бы то ни стало, должен его оттуда вытащить.
Но сказать ей об этом я не мог. Пока не мог.
— Просто… много всего случилось, — ответил я уклончиво. — Мне нужно время, чтобы переварить.
Вероника кивнула и хотела что-то сказать, но тут дверь резко, без стука распахнулась и в палату вошёл Серебряный.
Он выглядел лучше, чем я ожидал. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с рукой на перевязи. Видимо, вывих оказался серьёзнее, чем я думал. Но глаза были ясными, а спина прямой.
— Все вон, — сказал он вместо приветствия. — Мне нужно поговорить с лекарем. Наедине.
Вероника вскинулась:
— Он только что пришёл в себя! Ему нужен покой, а не допросы!
— Это не допрос. Это необходимый разговор, — Серебряный посмотрел на неё, и в его взгляде не было враждебности, только усталость. — Вероника Сергеевна, ваш отец жив и в сознании благодаря этому человеку. Я не собираюсь причинять ему вред. Но нам нужно обсудить кое-что важное, и это касается только нас двоих.
Вероника посмотрела на меня, ища поддержки.
— Всё в порядке, — сказал я. — Иди. Я справлюсь.
Она колебалась ещё несколько секунд, потом наклонилась и поцеловала меня в лоб — быстро, почти целомудренно.
— Если что — я за дверью. И если он тебя обидит — я его убью.
— Учту, — Серебряный позволил себе тень улыбки.
Вероника вышла, бросив на него последний предупреждающий взгляд, и закрыла за собой дверь.
Несколько секунд мы молчали, глядя друг на друга. Потом Серебряный подтащил стул к моей койке, сел и уставился на меня в упор. Тяжело, как человек, который очень устал.
— А ну рассказывай, — сказал он без предисловий. — Что произошло в конце? Как ты его выгнал?
Что-то внутри меня щёлкнуло.
Может, это было накопившееся напряжение. Может, горе, которое искало выход. Просто усталость от всего этого дерьма, которое свалилось на меня за последние дни. Но я вдруг почувствовал, как внутри закипает злость — настоящая, горячая, которую я так долго сдерживал.
— Сначала ты рассказывай! — я сам удивился тому, как резко прозвучал мой голос. — Что это, нахрен, было⁈ Мы чуть не сдохли там — все, понимаешь⁈ Ты, я, Ордынская, твои спецназовцы! А Орлов⁈ Ты его чуть не убил своими экспериментами! Ты обещал контроль! Обещал, что справишься! А вместо этого устроил мясорубку!
* * *
Палата Грача.
Семён Величко вошёл в палату, где лежал Денис Грач, и первое, что он увидел — это Зиновьеву, которая склонилась над капельницей с таким сосредоточенным выражением лица, словно от правильной настройки скорости инфузии зависела судьба всего человечества.
За те несколько дней, что прошли с момента поступления Грача на лечение в Диагностический центр, многое изменилось — и в самом пациенте, и в отношении к нему персонала.
Семён помнил своё первое впечатление от этого человека: высокомерный, который смотрел на лекарей как на обслугу и считал, что они не ровня ему. И в подметки не годятся, так сказать.
Теперь же на койке лежал совсем другой Грач — похудевший, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, но со взглядом на удивление ясным и каким-то… мягким, что ли.
Зиновьева говорила, что это эффект от лечения: когда аммиак перестал отравлять мозг, когнитивные функции восстановились, и вместе с ними вернулась способность к нормальным человеческим эмоциям. Семён не был уверен, что всё так просто, но спорить с более опытными коллегами не стал.
— Илья пришёл в себя! — выпалил он с порога, не в силах сдержать радостную новость. — Только что очнулся, уже разговаривает. Даже пытается вставать и командовать!
Зиновьева выпрямилась так резко, что чуть не опрокинула штатив с капельницей, и её лицо — бледное, измученное бессонными ночами — просияло такой улыбкой, что Семён на секунду забыл, зачем вообще сюда пришёл.
— Слава богу, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди. — Господи, слава богу. Я две ночи не спала толком, всё думала — а вдруг не очнётся? Вдруг останется таким навсегда? Лежит, глаза закрыты, дышит еле-еле, а мы ничего не можем сделать, только ждать и надеяться… Эти ментальные болезни, они не подчиняются никаким законам медицины. Так непредсказуемы…
— Неужели?
Голос раздался с койки, и Семён повернулся к Грачу. Тот смотрел на них обоих с выражением, которое сложно было однозначно интерпретировать — что-то среднее между облегчением и чем-то похожим на уважение.
— Разумовский очнулся, — повторил Грач тихо, почти задумчиво. — Я в него верил. С первой встречи понял — этот не сдастся. Упрямый, как чёрт, и такой же живучий.
Семён и Зиновьева переглянулись, и в этом взгляде было всё: удивление, недоверие, попытка понять — это тот самый Грач говорит? Тот самый, который ещё неделю назад устраивал скандалы и грозил всех уволить?
— Денис, — Зиновьева первой нашла слова, — вы… вы себя хорошо чувствуете? Голова не болит? Может, воды?
Грач усмехнулся —
