было совсем близко. Я видел его отчётливо — тёмный комок, вросший в ткань мозга, оплетённый последними нитями защиты. Спящий, но не мёртвый. Ждущий.
— Давление падает! — голос Ордынской звенел от напряжения. — Он слабеет!
— Ещё немного! — рявкнул Серебряный. — Я почти достал эту тварь!
Он собрал остатки сил для последнего удара. Я видел, как энергия концентрируется в его руках — яркая, почти ослепительная. Ещё секунда, и он…
Ядро открыло глаза.
Не буквально, конечно. Но именно так это выглядело — словно спящий зверь внезапно проснулся и уставился прямо на нас. И в этом взгляде не было страха. Была лишь насмешка.
Архивариус не защищался.
Он ждал. Всё это время — ждал. Позволил нам пробиться через защиту, подпустил к самому ядру. Дал поверить, что мы побеждаем.
А потом ударил.
Канал связи распахнулся. Широкий, как ворота. И через него хлынула сила, которой в спящем ядре просто не могло быть. Как будто он копил её. Прятал. Готовил для этого момента.
Волна фиолетовой энергии вырвалась из тела Орлова и ударила во все стороны разом.
Я услышал крик Ордынской — короткий, оборвавшийся. Услышал, как Серебряный врезался в стену. Услышал собственный голос, хотя не помнил, что кричал.
А потом меня подхватило и швырнуло.
Я летел. Долго, как будто целую вечность. А потом врезался во что-то твёрдое. В стену. Или в пол. Или в потолок — я уже не понимал, где верх, где низ. Мир превратился в калейдоскоп…
Глава 8
Потолок надо мной плыл и двоился, расплываясь в серое пятно с редкими вкраплениями мигающих ламп, и я никак не мог сообразить, почему он вообще оказался у меня перед глазами, пока не понял, что лежу на спине посреди разгромленного изолятора.
Голова раскалывалась так, будто кто-то решил проверить прочность моего черепа кувалдой, причём проверял долго и с энтузиазмом, а во рту стоял отвратительный привкус железа — то ли прикусил язык при падении, то ли это кровь из разбитого носа стекала по задней стенке глотки.
Я попытался активировать Сонар, чтобы понять, насколько всё плохо с моим собственным организмом, но вместо привычной чёткой картинки получил какое-то мельтешение, словно телевизор с плохой антенной — помехи, рябь, обрывки образов. Контузия, подумал я отстранённо, ментальная контузия после такого выброса энергии, неудивительно, что всё сбоит.
И тут я услышал голос.
Не ушами — это было что-то совсем другое, как будто слова возникали прямо внутри черепной коробки, минуя барабанные перепонки и слуховой нерв, формируясь непосредственно в сознании. Холодный голос, спокойный, с той особенной властностью, которая бывает у людей, привыкших, что им подчиняются без вопросов и промедлений.
«Вы играли. Пытались. Проявили определённую изобретательность, должен признать — не каждый день встречаешь таких упрямцев. Но вы слабы, как и все смертные. И через вас я доберусь до своей цели. Это было неизбежно с самого начала».
Архивариус. Он никуда не делся. Это было ясно. Он просто затаился, дал нам почувствовать вкус победы, а потом ударил в тот момент, когда мы расслабились и опустили защиту.
— Двуногий!
Голос Фырка ворвался в мою голову, перекрывая холодный шёпот Архивариуса…
— Двуногий, ты чего разлёгся посреди комнаты, как какой-нибудь половик⁈ Вставай немедленно! Поднимай своё бренное тело! Шевели конечностями! Он лезет в мозги, понимаешь ты это своей контуженной башкой⁈ Всем сразу лезет — и тебе, и менталисту этому полудохлому, и девчонке! Вставай, кому говорю!
Он дёргал меня за ухо своими маленькими лапками, и это было неожиданно больно — оказывается, у духов больницы на удивление крепкая хватка, — но боль почему-то помогала. Она была якорем, точкой опоры в реальности, которая расплывалась и грозила утечь сквозь пальцы, как вода.
Как он вообще так надолго материализовал руки?
Я повернул голову. Медленно, осторожно, потому что любое резкое движение отзывалось новой волной тошноты и звона в ушах. И увидел то, чего лучше бы не видел никогда в жизни.
Над койкой, где лежал Орлов, закручивалась окружность из фиолетового света, медленно расширяясь с каждой секундой и захватывая всё больше пространства, словно водоворот, который вот-вот затянет в себя всю комнату.
Голос вернулся, и на этот раз он был адресован лично мне — я чувствовал это так же отчётливо, как чувствуешь чужой взгляд на затылке, когда идёшь по тёмной улице.
«Талантливый лекарь Разумовский…»
Пауза, словно Архивариус смаковал моё имя, перекатывал его на языке, как гурман — редкое вино.
«Я наблюдал за тобой с того самого момента, как ты появился в поле моего зрения. Сначала — с любопытством. Потом — с интересом. А теперь — с уважением, если это слово вообще применимо к отношениям между нами. Твой диагностический дар уникален, твои знания обширны, твоя воля значительно сильнее, чем у большинства тех, кого я встречал за долгие годы. Ты будешь полезен. Очень, очень полезен».
Ещё одна пауза, и я почувствовал, как что-то меняется — как будто воздух вокруг меня сгустился, стал плотным и вязким.
«Ведь теперь ты будешь под моим контролем».
А потом чужая воля навалилась на моё сознание, как бетонная плита на грудь, и я понял, что такое настоящий страх. Не тот страх, который испытываешь перед экзаменом или сложной операцией, а первобытный, животный ужас существа, которое вот-вот перестанет быть собой. Это было похоже на то, как если бы кто-то пытался влезть в мою голову через слишком узкую дверь, раздвигая стены моего разума, ломая защитные механизмы, которые я даже не знал, что имею.
Я хотел закричать, но не мог пошевелить губами; хотел ударить, но руки не слушались; хотел хотя бы отвернуться, закрыть глаза, спрятаться — но даже веки отказывались подчиняться, словно всё моё тело уже принадлежало кому-то другому, а я остался только зрителем в собственной голове.
Фырк метнулся ко мне, завис перед лицом, и в его глазах — обычно таких насмешливых и ехидных — плескалась настоящая паника.
— Держись, двуногий! Слышишь меня⁈ Держись! Не пускай его! Думай о чём-нибудь своём, о чём угодно! О Веронике думай! О том, как вы познакомились! О её улыбке! О чём угодно, только не отпускай себя!
Потом он развернулся и вылетел в центр комнаты, прямо навстречу расширяющейся окружности, и его маленькая фигурка на фоне этого фиолетового кошмара выглядела до абсурда нелепо. Как если бы муравей решил остановить паровоз.
— Эй ты! — заорал Фырк, и голос его звенел от ярости. — Да, ты, псина
