стояла та характерная сухость, которая бывает после долгого сна или обезвоживания. Я попытался сглотнуть и понял, что горло словно наждачкой изнутри обработали.
Открыл глаза.
Потолок. Белый, ровный, с аккуратными встроенными светильниками и вентиляционной решёткой в углу. Знакомый потолок, хотя я не сразу сообразил, откуда его знаю.
Повернул голову. Осторожно, потому что резкие движения после того, что случилось в подвале, казались плохой идеей. И увидел стены. Светлые, персикового оттенка. Новое оборудование вдоль них: монитор витальных функций, который тихо попискивал в такт моему пульсу, капельница на штативе, какие-то приборы, о назначение которых я сейчас не хотел думать.
Моя палата. Диагностический центр. Я в своём собственном центре, подключённый к своему собственному оборудованию.
Ирония. Лекарь, исцели себя сам. Или хотя бы позволь другим лекарям тебя исцелить, потому что сам ты явно не справился.
Я попытался вспомнить, как оказался здесь, и память услужливо подсунула мне картинку: разгромленный изолятор, тела на полу, исчезающая воронка и… и пустота. Огромная, зияющая пустота там, где должен был быть…
Фырк.
Имя всплыло в сознании, и вместе с ним пришла боль — не физическая, другая, глубже, в том месте, где, по идее, должна располагаться душа, если таковая вообще существует.
Я машинально потянулся к той связи, которая всегда была между нами — невидимой нити, соединявшей меня с маленьким синим засранцем, — и не нашёл её. Там, где раньше было тёплое, ворчливое, бесконечно раздражающее присутствие, теперь была пустота.
Он действительно…
— Очнулся!
Голос вырвал меня из тёмных мыслей, и я повернул голову к двери. На пороге стоял Семён Величко. Помятый, с тёмными кругами под глазами, в мятом халате, который выглядел так, будто в нём спали как минимум пару ночей, но с широкой улыбкой на лице, которая странно контрастировала с его измученным видом.
— Ну ты нас напугал, шеф! — он шагнул в палату и прикрыл за собой дверь. — Серьёзно, я думал — всё, хана. Стоишь там посреди этого бардака, смотришь в никуда, губами шевелишь, а потом — бац! — и падаешь, как подкошенный. Еле успел поймать, между прочим. Чуть спину не надорвал. Ты, оказывается, тяжёлый.
Я попытался сесть, и мир вокруг немедленно качнулся, напоминая, что вставать пока рано.
— Что случилось? — голос прозвучал хрипло, незнакомо, словно я не пользовался им несколько… — Сколько я…?
— Два дня, — Семён подошёл ближе и налил воды из графина на тумбочке. — Держи, выпей. Два дня ты пролежал без сознания. Серебряный сказал — ментальная перегрузка, мозг просто отключился, чтобы восстановиться. Я, честно говоря, до сих пор не очень понимаю, что там произошло, но главное ты жив. И все живы.
Я взял стакан и сделал несколько жадных глотков. Вода была прохладной, чуть отдавала хлоркой — больничная вода, не бутилированная — но сейчас она казалась мне вкуснее любого вина.
— Два дня? — переспросил я, когда горло немного отпустило. — А Орлов? Серебряный? Ордынская?
— Все в порядке, — Семён присел на край кровати, и по его лицу было видно, что он рад сообщить хорошие новости. — Ордынскую откачали почти сразу, она пришла в себя ещё в тот же день. Слабость, головные боли, но ничего критичного. Серебряный… ну, он выглядел паршиво, не буду врать, рука у него была вывихнута, плюс какие-то внутренние повреждения от магического отката, но его подлатали свои — из Москвы прилетел целый борт со специалистами, представляешь? — и сейчас он уже на ногах. Заходил вчера, спрашивал про тебя.
Я кивнул, обрабатывая информацию.
— А Орлов?
Семён улыбнулся шире.
— Пришёл в себя. По-настоящему пришёл, не как раньше, когда он был… ну, ты понимаешь. Говорит, последнее, что помнит — как ехал на какую-то встречу полгода назад, а потом — провал. Спецы Серебряного говорят, это нормально, память может восстановиться частично или полностью, время покажет. Но главное, что он в сознании, он узнаёт Веронику и разговаривает.
Орлов в сознании. Настоящий Орлов, не марионетка Архивариуса. Мы справились. Мы действительно справились.
Но какой ценой?
Я снова потянулся к той связи, которой больше не было, и снова наткнулся на пустоту. Фырк. Маленький синий комок шерсти, который раздражал меня каждый божий день своими комментариями, своим сарказмом, своей манерой совать нос куда не просят. Который стал мне другом — настоящим другом, хотя я так и не успел ему этого сказать. Он пожертвовал собой, чтобы…
— Илья? — голос Семёна вырвал меня из мыслей. — Ты как? Побледнел весь.
— Нормально, — соврал я и попытался встать. По привычке, потому что лежать в койке, когда столько всего нужно сделать, казалось неправильным. — Мне нужно…
Мир качнулся сильнее, чем в прошлый раз, и если бы Семён не схватил меня за плечи, я бы непременно навернулся с кровати.
— Аккуратнее! — он усадил меня обратно с той профессиональной бережностью, которая говорила о том, что парень многому научился. — Серебряный сказал — твою ментальную защиту, которую он поставил, почти взломали. Ещё чуть-чуть, и ты бы стал таким же, каким был Орлов. Тебе нужен покой, отдых, никаких нагрузок минимум неделю.
— Неделю⁈ — я посмотрел на него так, будто он предложил мне отрезать ногу. — Семён, у меня центр, пациенты, работа…
— Центр работает, пациенты в порядке, работу мы распределили, — отчеканил он с такой уверенностью, что я на секунду усомнился, кто тут начальник. — Тарасов взял на себя координацию, Зиновьева — диагностику, Коровин — процедуры. Мы справляемся. А тебе надо лежать.
Я хотел возразить, но в этот момент понял кое-что важное: мне действительно нужно поговорить с Серебряным. Не про работу, не про центр — про то, что случилось в изоляторе. Про Архивариуса. Про Фырка.
— Мне нужен Серебряный, — сказал я. — Срочно. Нужно его увидеть. Так что я пошел.
Я начал вставать, а Семён нахмурился.
— Он сейчас где-то в больнице, допрашивает персонал. Проверяет других «спящих», как он это называет. Но я могу…
Он договорил. Дверь в палату открылась.
Вероника вошла в палату с двумя стаканчиками кофе в руках и телефоном.
— Семён, я и тебе взяла, ты же не завтракал… — сказала она, оторвавшись от телефон и замерла на полуслове, потому что увидела меня.
Не лежащего с закрытыми глазами, как последние два дня. Сидящего. Смотрящего на неё.
Живого.
Стаканчики с кофе полетели куда-то в сторону — кажется, на тумбочку, хотя я не уверен,
