которые уже начали подсыхать на шее. Из носа тоже. На губах розовая пена. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывалось только сиплое шипение.
Я упал рядом на колени.
— Фырк, сканируй!
— Уже! — Фырк метнулся к магу, завис над ним, принюхиваясь и вглядываясь во что-то, невидимое обычным глазом. — Ментальная контузия. Тяжёлая, двуногий. Очень тяжёлая. Его накрыло волной отката, как удар кувалдой по голове. Только кувалда была ментальная, и била она не по черепу, а по разуму. Мозг в шоке. Нейронные связи частично порваны, поэтому ноги не работают. Но критических повреждений нет. Мозг цел, ядро цело. Жить будет. Если не полезет обратно…
Я проверил пульс — быстрый, нитевидный, но стабильный. Зрачки реагируют, хоть и вяло. Рефлексы частично сохранены. Дыхание поверхностное, частое, но ровное.
Маг наконец сфокусировал на мне взгляд. Узнал. Или просто понял, что перед ним человек, а не очередной кошмар.
— Стоять… — хрипел он, пытаясь поднять руку. — Нельзя… дальше нельзя…
— Что там происходит? — я наклонился ближе. — Где Серебряный?
— Контур… — он закашлялся, выплёвывая кровавую слюну. — Контур прорван… Защита не выдержала… Он слишком силён…
— Кто? Архивариус?
Маг кивнул. Слабо, едва заметно.
— Они… сцепились. Напрямую. Серебряный и… тот. Через проводника. Через этого… мужика. Серебряный хотел… хотел ударить по нему… а тот… тот ответил, — он схватил меня за руку. Пальцы были слабыми, но цепкими, как клещи утопающего. — Это мясорубка, лекарь. Понимаешь? Мясорубка. Они перемалывают друг друга. И всё, что между ними. Не входи. Сгоришь. Как мы все… сгорели.
— Сколько вас было?
— Пятеро. Вместе с магистром и Шпаком. Теперь… — он криво усмехнулся, и от этой усмешки мне стало не по себе. — Теперь не знаю. Может, никого. Может, все мертвы. Я не чувствую их. Связь оборвалась. Как будто… как будто свет выключили. Щёлк — и темнота.
— Двуногий, — Фырк потянул меня за рукав. — Тут ещё один. Вон там, у стены.
Я посмотрел туда, куда он указывал. Действительно ещё один маг из спецгруппы. Этот лежал ничком, лицом в пол. Не двигался. Но спина поднималась и опускалась дышит.
— И там, — продолжил Фырк. — За углом. Ещё двое. Один без сознания, второй… второй в коме, кажется. Глубокой. Я не уверен, что он выберется.
Четверо. Четверо профессионалов, элитных боевых магов лежали на полу, в крови и беспамятстве.
А Серебряный и Шпак — там, за дверью. В эпицентре.
— Ты должен… — маг снова вцепился в меня. — Должен вызвать… подкрепление. Связаться с Москвой. Сообщить… Код красный. Понимаешь? Код красный! Это не рядовая операция. Это… это война. Настоящая война.
— Я вызову, — сказал я. — Но сначала — туда.
— Нет! — он попытался удержать меня, но сил не хватило. Рука соскользнула. — Не ходи! Сгоришь!
— Не могу
Я огляделся. Рядом с магом валялась аптечка — стандартная полевая, с красным крестом на крышке. Видимо, кто-то из них принёс, но не успел использовать. Я открыл её, нашёл шприц-тюбик с анальгетиком. Промедол, судя по маркировке. Сильный, быстродействующий.
— Сейчас будет укол, — предупредил я. — Обезболивающее. Когда очнёшься голова будет болеть, но терпимо. Постарайся не двигаться. Помощь придёт.
Он хотел что-то сказать, но я уже вколол ему промедол в бедро. Через несколько секунд его лицо расслабилось, глаза закрылись. Не сон, а забытьё. Организм отключился, чтобы защитить себя.
Я встал и посмотрел на дверь в комнату. Она была приоткрыта.
Не полностью, лишь на несколько сантиметров. Её выгнуло, выперло изнутри, словно давлением. Словно что-то огромное и мощное ударило по ней с той стороны и почти прорвалось. Металл вспучился, руны потрескались, петли держались на честном слове.
Из щели бил свет.
Фиолетовый. Пульсирующий. И звук.
Не крик. Не стон. Гул.
Ву-у-у-у-у…
— Двуногий, — голос Фырка был еле слышен сквозь этот гул. — Ты уверен?
— Нет, — честно ответил я. — Но я иду.
Я подошёл к двери.
Фырк на моём плече сжался в комок. Маленький, дрожащий, совсем не похожий на того наглого бурундука, который обычно комментировал каждый мой шаг с сарказмом и иронией. Сейчас он был просто испуганным зверьком, который прячется от грозы.
— Двуногий, — прошептал он. — Не надо. Пожалуйста. Не надо.
— Надо.
— Там плохо…
Я все равно шагнул к двери. Положил ладонь на искорёженный металл — он был горячим, почти обжигающим. Толкнул.
Дверь открылась.
Тяжело. С протяжным металлическим скрежетом, от которого свело зубы. Петли завыли, как раненый зверь.
Свет хлынул мне в лицо.
Я зажмурился, закрыл глаза рукой и всё равно видел его сквозь веки. Он проникал везде. Он был везде.
А потом глаза привыкли.
И я увидел.
Комната была разрушена почти полностью. Стены трещали и дымились. Потолок просел в нескольких местах, оттуда сыпалась штукатурка и искрила проводка. Пол покрылся паутиной трещин, как будто по нему ударили гигантским молотом.
Шпак лежал в углу. Как тряпичная кукла, которую швырнули в стену и забыли. Руки-ноги раскинуты под неестественными углами, голова запрокинута, изо рта и носа кровь. Он не двигался. Не дышал.
Или дышал? Отсюда не разобрать.
Серебряный был в центре комнаты.
Он стоял на коленях. Его тело сотрясала крупная дрожь, как у человека с высокой температурой или в припадке. Руки упирались в пол, пальцы скребли бетон, оставляя на нём кровавые полосы.
Голова опущена, плечи ходят ходуном. И изо рта кровь. Она текла непрерывным потоком, капала на пол, собиралась в лужицу. Он захлёбывался, кашлял, сплёвывал, но кровь всё равно шла.
А его руки были направлены на койку.
На койку, где лежал Орлов.
Отец Вероники.
Его тело было выгнуто неестественной дугой. Опистотонус — так это называется в медицине. Тетанический спазм всех мышц-разгибателей, когда тело выгибается назад так сильно, что только затылок и пятки касаются поверхности. Обычно это бывает при столбняке, при отравлении стрихнином, при тяжёлых поражениях мозга.
Но это был не столбняк.
Орлова разрывало на части. Ментально.
Две силы тянули его в разные стороны. Серебряный с одной стороны. Архивариус — с другой. А между ними — человеческое тело, человеческий разум, который не был создан для такого.
Глаза Орлова были открыты. Закатились, так что виднелись только белки. На губах — пена. Из носа текла кровь. Всё тело билось в конвульсиях, выгибаясь всё сильнее и сильнее, как будто кто-то накручивал невидимую
