Медленно, неохотно, но расступаться. Кто-то ещё бормотал что-то недовольное, но общий накал спал. Паника отступила.
— Лекаря к третьему боксу! — добавил Коровин, уже обычным голосом. — И кто-нибудь принесите воды этим людям. Они напуганы.
Семён смотрел на него с нескрываемым восхищением.
— Захар Петрович, — прошептал он. — Как вы это делаете?
— Тридцать лет практики, сынок, — Коровин усмехнулся в усы. — И полное отсутствие страха перед истеричными родственниками. Они, в сущности, как дети — хотят, чтобы кто-то взрослый сказал им, что всё будет хорошо.
— А всё будет хорошо?
Коровин помолчал.
— Это уже не моя компетенция. Моя — чтобы здесь был порядок. Давай, работаем.
Семён кивнул и двинулся вдоль коридора, высматривая тех, кому нужна помощь. У стены сидела молодая медсестра и тряслась мелкой дрожью. Глаза пустые, руки сжаты в кулаки.
Истерика. Отложенная реакция на стресс.
Семён подошёл, присел рядом на корточки. Вспомнил, как Илья разговаривал с перепуганными пациентами. Как он брал их за руки, смотрел в глаза, говорил — не успокаивающе-сладко, а твёрдо, уверенно, как будто точно знал, что всё будет в порядке.
— Эй, — он взял её за плечи. Жёстко, но не грубо. — Смотри на меня.
Она подняла глаза. В них плескался страх.
— Ты нужна пациентам, — сказал Семён. — Соберись. Сейчас не время для паники. Потом поплачешь, потом побоишься. А сейчас — работаем. Ясно?
Она моргнула. Раз, другой. Сглотнула.
— Я… да. Да. Работаем.
— Вот и молодец.
Семён помог ей встать и отправил к стойке регистрации помогать Коровину. А сам пошёл дальше, выискивая следующего, кому нужна помощь.
Зиновьева была где-то рядом. Он видел мелькнувший белый халат в конце коридора. Тоже работала. Несмотря на всё, что пережила за это утро — работала.
Команда. Они были командой. И команда не бросала друг друга.
* * *
В это же время. Склад медикаментов.
Ордынская дёрнулась, пытаясь встать.
— Я должна идти! — её голос был высоким, срывающимся. — Я чувствую! Там… там больно! Очень больно! Илья Григорьевич… ему нужна помощь!
Тарасов схватил её за плечи и усадил обратно на ящик.
— Сядь! — рявкнул он. — Ты сейчас сама свалишься! Разумовский приказал сидеть!
— Вы не понимаете! — она рвалась из его хватки с силой, которой он от неё не ожидал. Маленькая, тихая Ордынская, которая боялась собственной тени. Сейчас она была как дикий зверёк, попавший в ловушку. — Там что-то страшное! Я чувствую! Это как… как…
— Как что⁈
— Как смерть! — выпалила она. — Там кто-то умирает!
Дверь склада распахнулась. На пороге стоял Шаповалов.
Старый хирург выглядел… неважно. Впрочем, он почти не спал. Максимум пару часов в кресле у койки сына. Лицо серое, глаза красные, но в них горел тот самый стальной блеск, который Тарасов видел у командиров на фронте. Блеск человека, который привык принимать решения в аду.
— Что происходит? — голос Шаповалова был хриплым, но твёрдым.
— Вот, рвётся эта полоумная к Разумовскому, — Тарасов кивнул на Ордынскую. — А он приказал её держать. Она нестабильна, её только что из ступора вытащили, она…
— Там армагеддон! — перебила Ордынская. — Я чувствую! Илья Григорьевич побежал один, а там…
— Тихо! — Шаповалов поднял руку, и оба замолчали. Он посмотрел на Ордынскую — долго, пристально, оценивающе. — Ты биокинетик?
— Да.
— С ментальной чувствительностью?
— Да. Небольшой, но…
— И ты чувствуешь, что там, внизу, происходит что-то плохое?
Ордынская кивнула. Глаза у неё были огромные, влажные.
Шаповалов повернулся к Тарасову.
— Пусти её.
— Что⁈ — Тарасов опешил. — Игорь Степанович, она же еле на ногах стоит! Разумовский приказал…
— Разумовский оперировал, пока я ему ассистировал, — перебил Шаповалов. — Я! Ассистировал! А он был адептом. Потому что он видел то, чего не видел я. Если он сейчас полез в этот подвал — значит, знает, что делает. И если эта девочка чувствует, что ему нужна помощь — значит, ему нужна помощь. Пусти её.
— Она одна не справится! — Тарасов упрямо мотнул головой. — Её нужно вести. Она шатается!
— Тогда веди.
— Но здесь пациенты! Грач в реанимации, медбрат этот под охраной, Залесская…
— Веди! — Шаповалов рявкнул так, что Тарасов инстинктивно вытянулся по стойке смирно. — За пациентами я присмотрю. Грач — мой сын, я его не брошу. С остальными справлюсь. Давно не дежурил, но руки помнят. А ты веди девчонку к Разумовскому. Это приказ.
Тарасов смотрел на него несколько секунд. Потом кивнул.
— Есть.
Он повернулся к Ордынской.
— Чёрт с тобой. Держись за меня. Пошли. Быстрее!
Ордынская вцепилась в его руку, как утопающий в спасательный круг. И они побежали — насколько позволяли её подкашивающиеся ноги.
Шаповалов смотрел им вслед. Потом повернулся к каталке, на которой лежал медбрат-«спящий», и тяжело вздохнул.
— Ну что, парень, — пробормотал он. — Давай знакомиться. Ты — марионетка психопата. Я — отец другого психопата. У нас много общего.
* * *
Лестничная клетка, ведущая на минус первый этаж, встретила меня так, как встречают незваных гостей — наглухо запертой дверью.
Массивная, металлическая, с электронным замком, который горел злобным красным глазом. Над замком табличка: «Служебное помещение. Вход только для авторизованного персонала». Рядом сканер для пропусков и панель для ввода кода.
Я дёрнул ручку. Заперто. Дёрнул сильнее — никакого эффекта. Дверь даже не шелохнулась. Монолит.
— Ну конечно, — пробормотал я. — Конечно же. Система безопасности. Автоматическая блокировка при скачке энергии.
— Двуногий, — Фырк подлетел к двери и принялся её обнюхивать, как собака — подозрительный пакет. — Тут защита. И я не про замок. Тут магическая защита. Серьёзная. Силовой контур, ментальный барьер… Кто-то очень постарался, чтобы сюда не лезли всякие любопытные. Ну, или чтобы оттуда не вылезло что-нибудь нехорошее. Как в банке! Нет, хуже. Как в банке, который находится внутри тюрьмы, которая находится внутри бункера, который находится на дне океана. Под охраной акул. Бешеных акул с лазерами на головах.
— Ты можешь открыть?
— Я? — он посмотрел на меня с выражением глубокого оскорбления. — Ты спрашиваешь меня — духа больницы, существо тонких материй и высших сфер — могу ли я открыть какую-то жалкую дверь? Конечно могу! Для меня это — как для тебя открыть форточку! Я просочусь туда, как туман сквозь
