лебёдку.
А над всем этим висело что-то.
Я не видел его глазами. Не мог увидеть — оно было за пределами зрения, за пределами восприятия, за пределами того, что может воспринять обычный человек. Но я чувствовал его. Кожей, костями, чем-то более глубоким, более древним.
Присутствие.
Архивариус.
Он смотрел на меня.
Я знал это. Чувствовал его взгляд — как прикосновение ледяных пальцев к затылку. Он знал, что я здесь. Знал, кто я такой. Знал, зачем пришёл.
И ему было любопытно.
— Двуногий, — голос Фырка был еле слышен. Дрожащий, срывающийся. — Он нас видит.
— Я знаю.
— Что будем делать?
Я сделал шаг вперёд.
Потом ещё один.
И ещё.
— Работать, — сказал я.
Глава 7
Приёмное отделение. Несколько минут назад.
Семён Величко никогда не считал себя героем.
Герои — это такие ребята из книжек и фильмов. С квадратными челюстями, стальными нервами и умением красиво произносить пафосные речи в нужный момент. Семён был обычным парнем из Мурома, который неплохо учился в медицинском, любил шахматы и терпеть не мог, когда вокруг творится хаос.
А хаос сейчас творился знатный.
Приёмное отделение напоминало растревоженный улей. Или, точнее, растревоженный муравейник, в который кто-то плеснул кипятком. Люди метались, кричали, требовали объяснений. Медсёстры пытались успокоить родственников. Охранник у входа делал вид, что контролирует ситуацию, хотя по его лицу было видно — он сам готов рвануть к выходу.
— Величко! — голос Коровина прорезался сквозь гвалт. — Третий бокс! Там бабуля в обмороке!
— Понял! — Семён рванул в указанном направлении.
Бабуля оказалась крепкой старушкой лет семидесяти, которая, судя по всему, просто перенервничала. Пульс частил, давление подскочило, но ничего критичного. Семён уложил её поудобнее, измерил давление, дал таблетку каптоприла под язык.
— Лежите спокойно, — сказал он как можно увереннее. — Всё под контролем. Технический сбой, ничего страшного.
— Сынок, — бабуля схватила его за руку. — А что тряхнуло-то? Война, что ли?
— Нет, что вы. Просто… электричество шалит.
— А-а-а, — бабуля успокоилась. — Ну, электричество — это ничего. Это бывает…
Семён кивал, делая вид, что слушает, а сам думал о другом.
Илья. Куда он побежал? В подвал, к менталистам? Один? Без поддержки? Это же… это же безумие. Даже для Разумовского, который, казалось, вообще не знал слова «невозможно».
— … и вот тогда-то я и поняла, что главное — это…
— Простите, — Семён мягко высвободил руку. — Мне нужно идти. Вы отдыхайте, я скоро вернусь.
Он вышел из бокса и почти столкнулся с Зиновьевой. Та выглядела бледной, но собранной — куда девалась утренняя истерика.
— Семён, там ещё двое в коридоре. Головокружение, тошнота. Похоже на последствия того… удара.
— Займёшься?
— Уже иду.
Она скрылась за углом, а Семён направился обратно к посту. На полпути его перехватил Коровин.
— Вроде стабилизируется, — сказал старый фельдшер, вытирая лоб. — Паника утихает. Люди успокаиваются. Если не будет ещё одного…
Он не договорил.
Потому что в этот момент в приёмное ворвался Тарасов.
Ворвался — это мягко сказано. Он влетел, как снаряд, сбив с ног зазевавшегося санитара и едва не опрокинув стойку с капельницами. На его плече висела Ордынская — бледная, с закатывающимися глазами, еле перебирающая ногами.
— Величко! — заорал Тарасов так, что у Семёна заложило уши. — Где Разумовский⁈
— Он… он побежал к лестнице. В подвал. А что…
— Туда… — Ордынская вздрогнула, её глаза на секунду сфокусировались. — Туда… быстрее… Он там. Ему больно. Они не справляются…
Голос у неё был странный. Не её голос. Как будто она говорила откуда-то издалека, из-под воды, из другого измерения. Семёну стало не по себе.
— Что происходит? — он подскочил к Тарасову. — Что с ней?
— Потом объясню! — рыкнул тот. — Короткая версия: в подвале ад, Разумовский туда полез, а эта… — он кивнул на Ордынскую, — … говорит, что ему нужна помощь. И я ей почему-то верю.
Семён посмотрел на Ордынскую. На её бледное лицо, на трясущиеся руки, на глаза, в которых плескалось что-то… нечеловеческое. Она была связана с тем, что творилось в подвале. Каким-то образом чувствовала это. Видела.
И если она говорит, что Илье нужна помощь…
— Я с вами, — сказал Семён.
Это вырвалось само. Без раздумий. Просто — вырвалось. И, произнеся эти слова, он понял, что не возьмёт их назад. Даже если захочет.
— Семён! — окликнул его Коровин. — Ты куда⁈
— Захар Петрович, вы за старшего! — крикнул Семён, уже двигаясь к выходу. — Зиновьева поможет! Мы скоро!
— Но…
Но Семён уже не слышал. Они втроём — он, Тарасов и полубессознательная Ордынская — бежали по коридору. Точнее, Тарасов бежал и тащил Ордынскую, а Семён старался не отставать.
Лестница на минус первый этаж. Дверь.
Сломанная дверь.
Замок вырван с мясом, металл погнут, в щели между дверью и косяком виднелись клочья белой ткани. Халат. Чей-то халат.
— Это он, — Тарасов присвистнул. — Разумовский. Ломом, похоже, работал. Ну и здоров же мужик…
— Быстрее, — прошептала Ордынская. — Быстрее…
Они протиснулись в щель. Семён с его габаритами ободрал плечо, но не заметил. И побежали вниз по лестнице. Темнота. Мигающие аварийные лампы. Запах озона и чего-то горелого.
И тела.
Первое тело лежало у поворота. Молодой парень в чёрном комбинезоне, без сознания. Второе чуть дальше, у стены. Третье прямо перед массивной дверью, из-за которой лился фиолетовый свет.
— Что за… — начал Семён.
И замолчал.
Потому что они подбежали к открытой двери изолятора и увидели то, что было внутри.
Хаос. Разрушение. Фиолетовые вспышки.
— Твою мать, — выдохнул Тарасов.
Семён не нашёл слов. Просто стоял на пороге и смотрел. И понимал, что всё, во что он верил о мире, о медицине, о реальности — всё это только что треснуло по швам.
* * *
Серебряный умирал.
Это было очевидно любому, кто хоть раз видел умирающего человека. А я видел их достаточно — и в этой жизни, и в прошлой. Серый цвет лица, судорожное дыхание, кровь изо рта, из носа, из ушей. Тело, которое сотрясается в конвульсиях. Глаза, закатившиеся под веки.
Классическая картина. Только причина — не инфаркт, инсульт или травма. Причина — ментальная перегрузка. Человеческий мозг, который попытался выдержать давление, для которого не был создан.
И проиграл.
—
