времени. Не спеши.
— Я в порядке, — сказала она. Враньё, конечно. Она была бледная, как простыня, руки тряслись, и вся она была похожа на котёнка, которого выловили из ледяной реки. Но в её голосе звучало упрямство. Тихое, почти незаметное, но упрямство.
— Лена, слушай, — я начал и не договорил.
Потому что в этот момент мир взорвался.
БАХ!
Вторая волна. Сильнее первой. Намного сильнее.
Лампы аварийного освещения мигнули и погасли. На долю секунды — полная темнота. А потом лампы загорелись снова, но тускло, неуверенно, мерцая.
Меня шатнуло так, что я врезался плечом в стеллаж. Коробки посыпались на пол. В голове — грохот, звон, как будто кто-то ударил в колокол прямо у меня в черепе. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено, хватаясь за полку.
Из-за стеллажа донёсся голос Тарасова — длинный, многоэтажный, с упоминанием таких анатомических подробностей, что даже я, опытный хирург с двумя жизнями за плечами, узнал пару новых комбинаций.
Волна схлынула. Я поднялся, мотая головой, пытаясь вытрясти из неё звон.
— Ордынская!
Она сидела на ящике, в той же позе, в которой я нашёл её пару минут назад. Прямая спина, руки на коленях, стеклянные глаза, уставленные в пустоту.
Кататонический ступор. Опять.
— Лена! — я потряс её за плечи. Бесполезно. Она была как манекен — мягкая, тёплая, но абсолютно неподвижная. Не моргала. Не дышала. Нет, стоп — дышала, но так медленно и поверхностно, что едва заметно.
— Фырк! — мысленно строго сказал я. — Работай! Залезь в неё и дай пинка!
— Есть, босс! — голос Фырка прозвучал откуда-то из-за стеллажей. — Операция «Ментальный пендель» начинается! Внимание, пристегните ремни, поднимите столики, приведите кресла в вертикальное положение! Мы входим в зону турбулентности!
Он прыгнул.
Маленький синий комок шерсти взвился в воздух, описал короткую дугу и нырнул прямо в грудь Ордынской. Исчез. Растворился, как камень в воде.
Секунда.
Две.
Три.
Ордынская судорожно вдохнула — резко, с хрипом, как утопающий, которого вытащили из-под воды. Её тело выгнулось дугой, глаза распахнулись — огромные, дикие, полные ужаса.
— А-А-А! — она закричала, вцепившись в мои руки. — Что… где… кто…
— Тихо! — я схватил её за плечи, удерживая. — Лена, это я! Разумовский! Ты здесь! Ты в безопасности!
Она замолчала, хватая ртом воздух. Глаза постепенно сфокусировались. Дыхание — рваное, частое — начало выравниваться.
— Что… что это было? — прошептала она.
— Менталисты работают, — ответил я. — Ты опять отключилась. Ты в порядке?
— Да, — кивнула та.
— Прекрати ментальное воздействие, сосредоточься на реальности, — сказал я ей. — Помоги Тарасову с медбратом. Его нужно увезти в палату. Отвлечешься.
Ордынская кивнула, поднялась покачнувшись, но все же нашла в себе силы двинуться к Тарасову, который только что прикатил каталку. Вдвоем они стали поднимать медбрата.
Из её груди выскочил Фырк. Взъерошенный, с торчащей во все стороны шерстью и выражением крайнего возмущения на мордочке.
— Двуногий! — он отряхнулся, как мокрая кошка. — Больше! Никогда! Не проси меня! Туда лезть! Там… там такой бардак и хаос! Я думал, у тебя в голове беспорядок — нет, у тебя там идеальный порядок по сравнению с тем, что творится у неё! Шкафы перевёрнуты, двери нараспашку, воспоминания разбросаны по полу, как носки после стирки! А ещё там кто-то оставил следы! Чужие следы! Грязные такие, мерзкие, как будто кто-то прошёлся в сапогах по белому ковру! Архивариус, чтоб ему пусто было! Он и до неё добрался! Не полностью, нет, но… пощупал. Пощупал, понюхал и решил вернуться позже. Гадина!
Я похолодел.
— Фырк, ты уверен? Архивариус пытался подчинить Ордынскую?
— Не подчинить. Прощупать. Разведка боем. Она же биокинетик, у неё ментальная чувствительность выше среднего. Она для него как открытая дверь. Не заперта, без сигнализации, заходи кто хочешь. Он, видимо, наткнулся на неё случайно, когда она полезла проверять того спящего парня. И решил заглянуть на огонёк. А тут Серебряный со своей шарманкой — бац! — и все двери захлопнулись. И она захлопнулась вместе с ними.
И тут…
Волна паники.
Чужой паники. Не моей — я не паниковал, я вообще редко паникую. Это было извне. Откуда-то из глубины здания, из-под земли, из подвала, который я старался не вспоминать лишний раз.
Страх. Боль. Отчаяние. Как будто кто-то кричал — беззвучно, на частоте, которую не слышат уши, но чувствует что-то внутри. Что-то древнее, первобытное. То, что отвечает за инстинкт «беги или замри».
Я замер.
— Двуногий! — Фырк вынырнул из-за стеллажа, и вид у него был такой, какого я не видел ни разу за всё время нашего знакомства. Шерсть дыбом. Вся. Каждая шерстинка торчала, превращая его из милого бурундука в колючий рыжий шар. Глаза — огромные, дикие. Хвост — трубой. — Двуногий, мне плохо! Мне очень плохо! Шерсть дыбом встаёт! Внутри всё скручивается! Что-то… что-то страшное происходит! Что-то очень, очень плохое!
— Я тоже чувствую, — кивнул ему. — У тебя есть конкретика?
— Не знаю! — он трясся, и это было так непохоже на обычного Фырка. Вечно ироничного, вечно саркастичного — что мне самому стало страшно. — Серебряный фонит на весь квартал! Я не могу разобрать сигналы! Всё смешалось! Как если бы ты включил одновременно сто радиостанций на полную громкость! Шум, грохот, визг! Но сквозь этот шум… сквозь него… что-то пробивается. Что-то тёмное. Что-то холодное. И оно кричит, двуногий. Кричит от боли. А я не могу распознать источник.
Я почувствовал, как по спине побежал холодок. В больнице что-то происходит. Что-то страшное и неумолимое. Как будто должна произойти катастрофа, но я не понимал какая и самое главное — где именно.
— Помнишь, как мы нашли Борисову? — спросил я Фырка. — Когда ты усилил мой Сонар?
Фырк посмотрел на меня. Понял.
— Давай лапу, — сказал я.
— Давай руку, — поправил он.
Мы коснулись друг друга — моя ладонь и его крошечная лапка. И я закрыл глаза.
Сонар. Глобальный. Усиленный через связь с фамильяром.
Мир вокруг исчез.
Вместо него карта. Больница как живой организм, пульсирующий тысячами огоньков.
Вспышки страха в палатах. Пациенты, которые проснулись от вибрации и не понимают, что происходит.
Обмороки персонала — тёмные провалы, как дыры в светящейся ткани. Семь? Нет, уже девять. Ещё двое отключились после второй волны.
Хаос в приёмном — красный клубок тревоги, гнева, суеты. Там
