бровь не настоящая, а словно бы театральная, приклеенная. Дежурил он чаще ночами, нежели днем, сипловатым голосом уговаривал Аннушку что-нибудь съесть или попить. Приносил порошки от головной боли или сонные, чтобы спала спокойней.
На обязанности Авдея Степановича лежала регистрация больных. Он садился у постели и, задавая вопросы, заносил ответы в широкий, сложенный вдвое лист, на котором значилось: «История болезни».
Когда Аннушка, доставленная в больницу без сознания, пришла в себя, он и к ней подсел. Спросил фамилию, имя, отчество, сколько лет, откуда родом, чем болела раньше. Девчонка, никогда до этого в больнице не лежавшая, отвечала с запинкой, иногда в замешательстве. А когда он спросил, где ушиблась или, может, ее стукнул кто, пробормотала:
— Не стукнул, неа… Нога у меня подвернулась… Нога то есть… Ну и стукнулась головой об эту… о тумбу. А чего?
Фельдшер сочувственно покачал головой, почмокал тихонько:
— Эко тебе не повезло. Ну ничего, поправишься. У нас доктора хорошие. А работаешь где или учишься?
Девчонка подозрительно покосилась на него:
— А ты что думал? Филоню? Или маруха чья?
Авдей Степанович опять покачал тяжелым подбородком:
— Ну какая же ты маруха? Тебе еще за мамкин подол держаться! Мамка-то где? Вместе живете или как?
Аннушка не ответила. При мысли о мамке она вдруг испытала такой прилив тоски, что слезы струйками полились из глаз. Она попыталась приподняться, но тут же застонала от боли и опять упала на подушку.
— Ну-ну, лежи, не беспокойся, — ласково сказал фельдшер. — Мамка твоя — это нам ни к чему. Лежи.
На следующий день он принес в Аннушкину палату пакет, развернул его и выложил на прикроватную тумбочку коробку мармелада, банку сладкого сгущенного молока, два боярских хлеба с изюмом, полкило яблок и триста граммов халвы.
— Это вот тебе, товарищ Митрохина, передача. Не забывают, значит, про тебя, — наставительно и удовлетворенно произнес Авдей Степанович. — Вот и записка — чего сколько. На-ка, читай!
Слегка ошеломленная всем этим угощением, Аннушка взяла записку. В ней было перечислено все, что лежало сейчас возле ее койки и внизу стояла подпись: «Федор».
Авдей Степанович смотрел на нее пытливо, чуть прищуривая глаза. Улыбаясь, полюбопытствовал!
— Это кто же он будет тебе, Федор-то?.. Родственник или знакомый?
Аннушка, не глядя на него, вздрагивающими пальцами теребила листок. Сдавленно, словно у нее перехватывало дыхание, сказала:
— Ну да… Знакомый… Не мой знакомый… мамкин…
— А-а… Ну ешь, ешь на здоровье, поправляйся, — пожелал ей фельдшер и ушел, все еще улыбаясь чему-то.
22
Как ни беспорядочна и бездомна была жизнь Аннушки, молодой организм успешно боролся с болезнью, и вскоре девчонка пошла на поправку. Следов удара на голове не было, Польку — Аннушку просто оглушили, как заключили Мукосей и Лукомский, брезентовой «колбасой» — узким мешком, в который был насыпан песок.
Она знала, кто и почему ее ударил, и со страхом думала о том, что после выписки опять пойдет у нее разнесчастная бродяжья жизнь и не будет ей покоя ни от фраеров из уголовки, ни от своих, которые заставляют мантулить на какого-то неизвестного ей Федора, а что опять заставят, то это факт, иначе зачем прислали ей передачу?
В одну из ночей Раиса проснулась от шепота, доносившегося с Аннушкиной койки. Она лежала спиной к ней, не видела, с кем разговаривает соседка, только услышала осторожный голос:
— …А еще сказано в записке, что на Немчика ты не имей зла: это Федор ему так велел. Слушалась бы…
Раиса шевельнулась — скрипнул матрац, голос тут же пресекся, а когда она, словно бы во сне, повернулась, чуть-чуть приоткрыв веки, никого уже возле Аннушки не было. Но голос она узнала: он был ей знаком.
Наутро Аннушка сказала палатной сестре, что чувствует себя хорошо, совсем хорошо.
— Домой бы мне… Дома-то лучше…
Вид у нее, однако, был еще нездоровый. Под глазами появились тени, точно она совсем не спала в минувшую ночь, Фельдшер смотрел на нее пристально и вопрошающе, сочувственно покачивал головой, на которой густо темнели жесткие волосы.
— Домой ты, Митрохина, всегда успеешь, а поправишься — отвезем. Дома-то у тебя кто?
Она молчала, отворачивалась.
Начался врачебный обход. И опять больная Митрохина попросилась на выписку. Ей велели еще два дня полежать, а на третий она сменила темно-зеленый халат на свою прежнюю одежку. Фельдшер Авдей Степанович степенно хлопотал около нее, помог ей спуститься по лестнице, усадил в санитарную машину и сам, в белом халате, поместился внутри коробчатого кузова, на скамеечке, рядом с Аннушкой.
Когда машина тронулась, он некоторое время сидел молча, затем толстые его усы приподнялись, обнажая золотые зубы на верхней челюсти.
— Вот мы, Поля Шмаровоз, с тобой и повидались. Федор-то это я.
Ома взглянула на него исподлобья, косо, мотнула патлами:
— Неа… Я Федора видела, знаю. Не такой он. Остановите машину, не хочу я с вами!
Фельдшер усмехнулся. Приказал:
— А, ну глянь! — и легким движением вытащил из носа пружинку, на которой держались его толстые усы. — Похож? Или нет? Так что давай без шухера, показывай, где у тебя золотишко с камешками, про которое Немчику болтала. Уговор помнишь? Что добыла — все на кон, все нам дрюкаешь, а с нами не пропадешь: и деньгу будешь иметь, и марафет, ежели пожелаешь, и хазу тебе устроим какую надо! Куда ехать-то?..
На Обводном канале, дом девяносто два, в квартиру, где обитала «тетенька Марфа», Полька Шмаровоз поднялась вместе с фельдшером. Хозяйка отсутствовала. Девчонка нашла в условленном месте ключ, порылась в тряпье, заменявшем ей на широком сундуке тюфяк, извлекла синенькую коробочку, а оттуда — золотой браслет, усыпанный светлыми и прозрачными, как вода, камешками. Протянула Авдею Степановичу. Он шагнул к окну, чтобы разглядеть получше, приблизил украшение к глазам; не спуская с него жадных глаз, поворачивал то так, то этак и не слышал, как в этот момент дверь отворилась. У порога встали двое. Один из них сказал громко:
— Руки вверх!
Фельдшер резко обернулся, рука его метнулась под халат, но, прежде чем он сумел вытащить оттуда что-то, еще двое схватили его и вывернули руки за спину.
— П-полька, подлюга! — захрипел фельдшер. — Заложила, а-а!..
Но девчонки здесь уже не было. Лукомский подошел вплотную к задержанному. Достал из его брючного кармана плоский браунинг.
— Давненько, однако, не встречались, Федор, он же Король Бубен, он же Голубятников, он же и он же… Да-а, большие у нас из-за твоей милости хлопоты были. — Он поднял валявшийся на полу браслет, повертел его в пальцах. — А золотишко это — туфта, так, вроде «куклы» на майдане. — Скомандовал: — В машину его!
