эта биржа закрылась, а на воротах заводов и фабрик, на лесах строек появились зазывные плакаты: «Требуются… Требуются… Требуются…»
Головнев, пришедший сюда следом за Ниточкиным, удивлялся: ну чем можно поживиться у безработного?.. Однако «карась» знал, что делал. Ему было отлично известно, что идут на биржу регистрироваться не только те, кто привык держать в руках молот или пилу, но и вчерашние купцы, мелкие и средние хозяйчики, еще до конца не растратившие свой капитал и помышляющие о том, как бы снова выбиться в денежные тузы. Им-то карточка безработного нужна только для маскировки, а за пазухой, глядишь, тугой бумажник…
Прошло пять минут, десять… «Карась» юрко протискивался между очередями, словно выискивая кого-то. Да вот, только что был тут, и уже не видно, куда он, леший его побрал бы, задевался…
Вдруг бросилась в глаза голубая фуражка, будто цветок вспыхнувшая средь множества всяких других шапок! Головнев, расталкивая людей и не слушая нелестных окликов в свой адрес, устремился в дальний угол, где люди стояли особенно густо. Не добрался еще, как услышал чей-то вопль:
— Нет, сучонок, шалишь, не уйдешь!.. Бей его, ворюгу!
Шум и возня нарастали, кто-то закричал:
— Нельзя так, не положено, в милицию его!
Голубая фуражка метнулась в сторону, задергалась, закачалась и вдоль стены, вдоль стены — к выходу. За нею летели брань и вопли:
— Держи его! Того держи, в фуражке! На пару они! Держи!
Еще миг — и фуражка, сдернутая с головы, исчезла, но Головнев был уже близко. Он выскочил наружу — следом за Ниточкиным, а тот почти скатился по ступенькам каменной лестницы, бросился через улицу в сторону Стрелки… Огромный брабансон, везший на телеге груду ящиков, сбил-его с ног, и «карась» даже крикнуть не успел — оказался под высокими колесами, окованными железом.
«Скорая» увезла его, потерявшего сознание, чуть живого. Головневу разрешили ехать в этой же карете. Из больницы он позвонил Лукомскому, и в трубку было слышно, как старший следователь скрипнул зубами с досады.
16
Дядя Микеша проживал, как оказалось, на Пятнадцатой линии Васильевского острова, на самой верхотуре семиэтажного дома, где лифт не сдвинулся с места после семнадцатого года. По справке жакта, Николай Кондратьевич Жутов прибыл в Ленинград из города Орла, по специальности — повар, работает в ресторане «Ша-нуар».
Просмотрели картотеку угрозыска за несколько лет — не обнаружили. Не значился он и в архивах. Выходило, что дядя Микеша — лицо случайное и хотя и состоит при данном деле, но где-то сбоку.
Решили никак его пока не трогать, а понаблюдать, чем и как занимается, с кем имеет связи. Но то ли его насторожили события недавних дней — засыпался Вьюн, пропала куда-то Полька Шмаровоз, угодил в больницу Ниточкин — или еще что, только ничем себя не выдал, аккуратно ходил на работу.
А время между тем шло. «Голубых фуражек» стало, правда, на одну меньше — минус Ниточкин, однако число ленинградцев, а также приезжих, которые подвергались карманному или сумочному шмону, почти не уменьшилось.
Лукомский решил, что ждать, пока дядя Микеша выведет следствие на верную тропу, больше не приходится и что в данном-то случае необходимо действовать покруче.
В ресторане «Ша-нуар» дядя Микеша трудился через день, с суточным отдыхом после двенадцатичасовой смены. За ним пришли прямо на работу, пригласили в кабинет администратора и отвезли на площадь Урицкого — выяснить обстоятельства скандала с битьем посуды, имевшего место такого-то числа.
В кабинете Лукомского ему сообщили, что показания требуются по другому делу.
— А других дел я не знаю: мое дело — шницеля жарить и суп варить.
Ему дали очную ставку с Полькой Шмаровоз. Девчонка, всхлипывая и запинаясь, напоминала, как она царила по карманам в трамваях и на вокзалах, опускала украденное в «почтовый ящик» — «голубой фуражке», приходила затем к нему, к дяде Микеше, а он записывал все, что она называла. Дядя Микеша глядел бесстрастно, и ни один мускул на его лице, украшенном пышными усами с подкрученными кончиками, не дрогнул. Потом он ограничился коротким резюме:
— Эта сопливка, я извиняюсь, хочет пришить мне дело. Я вижу ее первый раз в жизни и, надеюсь, я последний. То, что она болтает, бред сивой кобылы и вообще — тихое помешательство!
Лукомский смотрел на него и спрашивал себя: «Отчего не покидает меня ощущение какой-то странной двойственности в этом типе?.. Словно это он и не он. В профиль его лицо имеет совершенно славянский облик, а когда смотришь на него в лоб — оно выглядит каким-то азиатским: глаза узкие, удлиненные, кожа на лбу гладкая, даже блестящая, ни одной морщинки…»
Послали запрос в Орел — что за человек Жутов Н. К. Пришел ответ, что указанная личность относится к числу ушедших в мир, откуда не возвращаются. Три с половиной года назад техник-инвентаризатор Жутов подвергся ограблению у себя в доме и был убит. Преступник не найден, но есть предположение, что это дело рук бандита и рецидивиста, орудующего в разных городах. Его истинная фамилия — Шлюнас Станислав Ольгердович, по национальности литовец; в преступном мире известен под кличкой Новый. Имел также имена: Улицкий, Семенов, Харкевич. На фотографии Жутов — истинный — был совершенно не схож с тем, который ныне существует под его именем. Но и фото Станислава Шлюнаса имело мало общего с тем, кто был сейчас арестован Ленинградским угрозыском.
Что было делать?..
17
Ранним утром, на свежую голову, Лукомский собрал свою команду.
— Итак, други-товарищи, — сказал он ровным будничным голосом, — ввергну вас на минутку в пучину российской словесности. Была когда-то во времена Пушкина теплая компания: Шишков, Шахматов, Шаховской. Очень старались русский язык преобразить и очистить от всякой иноземной якобы скверны. Особенно старался Шишков, адмирал. «Зачем, — спрашивал, — употреблять иностранные словеса, вроде таких, как «галоши», «фортепианы», ежели можно сказать по-русски: «мокроступы», «тихогромы»?..»
Перед старшим следователем сидели Сударов, Мукосей, Головнев, приданные опергруппе ребята из других бригад. Головнев — кудрявый, туго затянутый в тонкой талии широким армейским ремнем, поглядывал на Павла Нефедыча с недоумением: неужто собрал он для этой лекции?..
Но ни Мукосей, таращивший за стеклами очков выпуклые глаза, ни Сударов, по привычке разминавший крепкими пальцами стиральную резинку, не удивлялись. Переходы начальника от материи высокой к материн весьма прозаической были для них не в диковинку. Не зря ведь товарищ этот учился в свое время в университете, юристом готовился стать, но не доучился. Ушел в революцию. Стал большевиком. Воевал против Врангеля в Крыму, против белополяков, а потом бросили его на фронт внутренний — воевать с ворьем, жульем, всякой уголовщиной.
— Так вот, ничего у этой тройки с реформой языка, — продолжал Лукомский, — не
