с головы теплый вязаный колпак с кисточкой, а вместо него быстро нацепил голубую фуражку. Точно такую, как у Петенькина. Колпак же сунул в клеенчатую авоську.
«Ого-о, — внутренне воскликнул Головнев, — неужто карась попался?!»
Придав себе беспечный вид, он увязался за ним. На улице было нетепло, стоял морозец с ветерком, уши пощипывало, и тип в тулупчике то и дело потирал их, перекладывая сумку из левой руки в правую и наоборот.
Идти пришлось недолго. У остановки на углу Измайловского проспекта и Второй Красноармейской «карась» остановился и стал ждать. Вскоре к нему подошел парень в куртке-«москвичке» и невзрачной ушанке. Не обменявшись ни единым словом и дождавшись трамвайного поезда, они зашли в вагон. Поднялся туда и Головнев.
В вагоне было людно, в проходе сплошь стояли пассажиры, приближался час «пик» — народ спешил на вторую смену.
Головнев видел, как эти двое работали, но стоял спокойно. Молчал, стараясь не попадаться им на глаза. Он следовал за ними неотступно, когда они переходили с маршрута на маршрут, и так продолжалось почти до темноты. Ближе к вечеру «карась» наконец прервал свой рискованный «труд» и отправился восвояси. Юркнув в ближайшую подворотню, сдернул с головы голубую фуражку, сунул ее в сумку, прикрылся прежним вязаным колпаком и потопал пешком.
Оперативник опять увязался за ним и довел его до дома, где тот, видимо, обитал. Он поднялся за ним по черной лестнице и, напустив на себя пьяную блажь, заплетающимся языком спросил, не знает ли товарищ, в какой квартире проживает Настасья Артюхина, Настька, одним словом, очень из себя такая авантажная женщина.
«Карась» сказал, что никакой Настасьи он здесь не знает.
— А шел бы ты лучше, браток, на боковую, а то, смотри, попадешься еще кому на зуб!
— Н-на з-зубб?.. — переспросил Головнев. — А этт-то в-видал? — Он покачал кулаком. — Я — кто?.. Я — м-морячок… А с мор-рячком, знаешь…
— Ну ладно, качай! — отмахнулся «карась» и зашел в квартиру номер сорок семь.
Спустя полчаса за квартирой сорок семь дома номер три по Свечному переулку установили наблюдение. Наутро, около одиннадцати часов, «карась» вышел из дома и направился к Семеновскому ипподрому. Там, в тихом безлюдном уголке, он встретился с каким-то человеком, передал ему клеенчатую авоську, взамен взял другую, по-видимому пустую, и направился к Загородному проспекту — вероятно, опять на работу. За ним следили.
А к тому, кто взял авоську, тоже прилепился «хвост». То был Сударов. Но выполнить задачу ему не удалось. Тот, кого он выслеживал, остановил проезжавшего мимо лихача, грузно сел на пружинную подушку и укатил, прежде чем инспектору удалось что-то предпринять.
14
Полька Шмаровоз должна была явиться на Колокольную к одиннадцати часам утра. Прежде чем отправиться туда, Лукомский имел с нею долгий разговор. Говорил мягко, душевно, совершенно не касаясь нынешних ее дел. Не сразу, а словно бы спотыкаясь на незримых порогах, рассказала она, как жила с мамкой в Новгородской губернии, в селе Алексеевка. Мамка померла, а отца она и вовсе не помнит. Уехала в Питер к тетке — и ох как тяжко пришлось: работала сверх сил, а кормежки в обрез. Ушла к знакомым девчонкам, которые жили где попало, очутилась в детдоме, сбежала.
— Да тебе лет-то сколько, если точно? — спросил Лукомский, И в тоне его звучала не жалость, а страдание — за нее, девчонку, у которой такое неласковое, такое хмурое и тяжелое детство.
— А кто ее знает… Всем говорю — шешнадцать, а если по метрике — то пятнадцать только. А вы меня опять в детдом, да?
— Не знаю… Поглядим, подумаем… Можем, в общежитие к ткачихам. Пойдешь к ним? Они тебя и работать научат. Добро?
Она не ответила. Понурила голову. Затеребила кончики старого линялого галстука, которым подвязывала ватник.
Через полчаса они вышли из подъезда, вместе с Сударовым сели в машину и поехали на Колокольную. Лукомский велел шоферу ждать, Полька Шмаровоз пошла вперед. За нею, на расстоянии, шел Сударов. Лукомский их обогнал, и не было еще одиннадцати часов, когда они притаились во дворе дома номер два, но не в подворотне, а глубже, за поленницей, откуда удобно наблюдать.
Дядя Микеша подошел к назначенному месту несколько позже условленного. Полька Шмаровоз, уже подготовленная Лукомским, стараясь скрыть колотившую ее дрожь, сказала, сколько и где ей удалось вчера взять. Дядя Микеша записывал себе в книжечку. Вслух ворчал:
— Не пойму, что куда девается. Ты говоришь, другой говорит, а где оно все? То приносят, то не приносят… Что я в малине-то скажу?.. Все делала, как наказывали? «Голубой шапке» сдавала?
— Все, дядя Микеша, ему… — Голос у нее срывался, вздрагивал.
— Ты чего? Простыла, что ли?..
— Ага… простыла… — Она зябко куталась в ватник, стараясь не глядеть на мужчину. Лет около пятидесяти, тучноватый, одетый не по сезону щеголевато: модные брюки дудочкой, ботинки с носами «джимми», шапка-бадейка с бархатным донышком. Сударов узнал его — это он, Микеша, принимал авоську у Семеновского ипподрома.
Мужчина назвал место следующей встречи и ушел.
Полька Шмаровоз подождала Лукомского, и они вернулись на площадь Урицкого, а Сударов начал слежку за дядей Микешей.
15
Между тем за «карасем» неотступно следовал Головнев. Проверка показала, что Николай Ниточкин — такова его истинная фамилия — в картотеку угро пока не попадал, по документам числится рабочим Ленинградского порта, грузчиком, но на работу является не всегда. То болен, то берет себе свободные дни, без оплаты.
У Витебского вокзала Ниточкин сел в трамвай, но никаких операций не совершал. Сидел спокойно невдалеке от выхода и сошел уже за Дворцовым мостом, когда вагон остановился на Стрелке, напротив биржи труда.
И раньше, до революции, в этом мощном высоком здании с колоннами и широкой лестницей тоже находилась биржа, только другая — фондовая. Тут совершались финансовые сделки, шла котировка акций, и случалось так, что в считанные часы одни становились обладателями больших денег, а другие столь же быстро разорялись. Маклеры, спекулянты всех мастей, прожигатели жизни, игроки толпились тут с утра до вечера.
Состояния — проигранные или сколоченные — здесь всегда пахли чем-нибудь: сахаром или каменным углем, пиленым лесом или горячим железом, хлебным злаком или хлопком…
Давно уже закрылась та биржа. Нынешняя, в которую устремился карманный вор Ниточкин, была совсем иной. В ней толпились безработные.
Они выстраивались в длинные или короткие очереди к окошкам, теснились у барьеров. Всего шесть-семь лет назад окончилась гражданская война. Уже многое возродилось в стране после страшных лет разрухи и голода, уже начала свой шаг первая пятилетка, но еще многое надо было сделать, построить, основать, восстановить, чтобы и
