вот тот самый тип, который на фотоснимке, и, оставшись один на один, спросил, может ли мастер сшить дюжину совершенно одинаковых фуражек из материала заказчика. Он тогда достал из чемоданчика таки порядочный отрез сукна и положил на прилавок.
«Подойдет?» — спросил он.
Воробейчик помял сукно в пальцах и замычал: «М-мм… Это же самый высший сорт! И где, интересно, вы такой брали? И почем?»
Заказчик — пухлый, с жидкими белесыми волосами, выбивавшимися из-под кепки блином, и говорил так быстро, захлебывался и запинался: «Материал сорока на хвосте принесла, а почем брала — неизвестно, не успели спросить, улетела».
Как и полагается в таких случаях, зашла речь о прикладе, о подкладке, то есть, о козырьках, о фасоне — с ремешком или без, с ремешком на пуговицах или просто так, и когда обо всем было переговорено и назначена цена, срок изготовления, — а за ценой щуплый не постоял, — Воробейчик услышал: «Только ты имей в виду, хозяин, — чтобы ни одна душа не знала, для кого делаешь, и чтобы никто этих фуражек, когда сошьешь, и на выставке не видел, а ежели будет остаток — вернешь. И гляди — наше слово крепкое. Ежели что, так мы тебя…»
Что они сделают — мастер допытываться не стал, хотя смутно догадывался, и в ответ на суровое предупреждение ответил: «Тихо, ша! Вы сказали — я сделал. Вам требуется — а мне выгодно. А как вас зовут и где вы ночуете — мне так же нужно знать, как сто хвороб моему сыну! Придете все сразу получать или по частям? Не сразу?.. Ну и ладно. Задаток вы мне оставили, загляните, мм-м, через восемь, нет, через девять дней — что-то уже будет готово».
Воробейчик, рассказав об этом, остановился. Повздыхал, помял бородку и, снизив голос почти до шепота, добавил:
— Таки мастер — всегда мастер. И чтобы я не умел кроить! А! Значит, получилось двенадцать штук, как заказывали, и осталось еще на одну. Так я сшил эту, тринадцатую фуражку молодому человеку, который заходил сюда вчера. А что? Им этот кусок все равно ни к чему, а я — кустарь-одиночка без наемного труда, так имею я право заработать пару копеек на жизнь, как вы скажете?..
9
В жизни Ардальона Аристарховича Петенькина — по социальному происхождению «служащего», как он писал в анкетах, а на самом деле сына мелкого чиновника из бывшего, царских времен, министерства земледелия — наступили перемены.
Боже мой, еще совсем недавно он вел тихую, размеренную, вполне скромную жизнь, отбывая положенные кодексом о труде часы за своим столом на Тентелевской базе; еще совсем недавно он со спокойной душой ходил в кинотеатр «Паризьен», или «Сплендид-палас», или «Арс», переживал вместе с Клавдией Игнатьевной муки любви или преступные страсти экранных героев: еще недавно умилялся бесстрашием Дугласа Фербенкса, наивной красотой Мэри Пикфорд или невозмутимостью Бестера Китона, а ныне — где все это?
Он, Петенькин, принимает прямое и активное участие в некоей важной, сугубо секретной операции «Тринадцать шапок», и от него теперь требуются не только исполнительность, аккуратность и точность — качества, которыми он блистал, ведя бухгалтерские книги и работая с картотекой поставщиков-покупателей, но и смелость, и выдержка, и хладнокровие… Ах, если бы только Клавдия Игнатьевна, Клавочка, как он уже не раз мысленно ее называл, знала, чем, кроме своей прямой служебной деятельности, занимается ее Петенька!
Впрочем, справедливость требует сказать: пока нигде и ничем рисковать товарищу Петенькину не надо было. Он, как и обычно, садился утром в вагон знакомого ему маршрута № 9 и, как всегда, втиснувшись в середку и держась за кожаную петлю, терпеливо ожидал конца утреннего путешествия через весь Ленинград. Только одна разница: делая вид, что дремлет, смыкая веки, он на самом деле был весь внимание — чутко и настороженно присматривался к ближайшим соседям. Ага, вот мелькнуло лицо Мукосея, одетого нынче в плохонький облезлый плащ и прячущего свой тонкий длинный нос под мятой шляпенкой… А это кто — вон там у входа? Ну да, так и есть — Сударов! На нем сегодня легкая меховушка, теплое пушистое кашне в полоску и шапка пирожком. Вид вполне обеспеченного человека — может быть, нэпмана, из некрупных, может, приказчика из частного торгового заведения…
Первые два дня никаких неожиданностей не принесли. Сударов, сжимая и разжимая жилистые пальцы, сетовал:
— Ну, видать, Корзубый и Ванька Бондарь из этой же шатьи-братьи. Мы их подсекли — вот и затаилась вся остальная хевра!
Лукомский, как всегда, напружиненный, будто изготовившийся к прыжку в любой час, в любую минуту, не утешал, не успокаивал, не наставлял.
Только возражал Сударову:
— Мы, угро, как рыбаки: они то ждут, пока клюнет, то сами забрасывают сеть и вытаскивают улов. Не согласен, Костя-Константин?
На третий день, придя на работу, Петенькин поспешил к телефону. Встречаться и разговаривать, объясняться со своими «ангелами-хранителями» ему было Строжайше запрещено. Если что надо сообщить — вот номер телефона, спрашивать Еремея Еремеича и говорить с ним так, чтобы другие ничего не поняли.
Он так и сделал. Снял трубку, нажал кнопку группы А, попросил:
— Барышня, пожалуйста, 212-48! — И, когда на другом конце провода ответили, сказал, стараясь унять дрожь в голосе: — Вы, Еремей Еремеич? Да, благодарю вас, все в порядке… Хочу сказать, что груз, которым вы интересовались, ну, в смысле из Костромы, прибыл. Нет, не вчера. Сегодня утром. Одно место.
Хотел он того или нет, но причинил этим сообщением неприятность Сударову и Мукосею — оперативникам угрозыска.
— Что же это вы, братья-разбойники, — выговаривал им Лукомский. — Не способны узреть, как в «почтовый ящик» опускают «письмо»?.. Я же объяснял: одному все время быть рядом!
«Братья-разбойники» смущенно улыбались: виноваты, прошляпили.
10
Трамвай еще не дошел до остановки «Балтийский вокзал», когда Петенькин почувствовал рядом с собой какую-то возню. Он осторожно повернул голову влево и не столько увидел, сколько почувствовал, как Сударов, стоявший где-то рядом, сделал резкое движение и напрягся — под его плотно сжатыми челюстями вспухли желваки. Несколько мгновений длилась борьба, потом пристроившийся возле Ардальона Аристарховича чернявый тип с начесом на низкий лоб и нахальными глазами бросил негромко, но угрожающе:
— Пусти, гад! Чего надо-то?
— Спокойно, гражданин, — отчетливо произнес Сударов, — вы, извиняюсь, не в тот карман залезли. По ошибке, конечно! — Он сделал еще движение.
— Уй, больно! Пусти, нахалюга! Мне выходить пора, и так на работу опаздываю! Чего привязался?
— Выйдем, выйдем, — почти миролюбиво согласился Сударов. — Только вместе выйдем! У вас, гражданин, ничего не пропало? — обратился он к Петенькину. — Проверьте, пожалуйста!
Ардальон Аристархович сунул руку в правый карман, потом в левый — там уже лежало что-то. Страшно покраснев,
