им: совесть, может, его заела, или испугался чего-то. Но — пришел. Он даже рассмеялся: ну есть же на свете такие юмористы — нахватал у того, у другого, а толкует, что нашел у себя. Чужое — и у себя! Ладно, разберутся.
— Кравченко! — позвал он милиционера, сидевшего поодаль. — Отведи-ка гражданина Петенькина в угро, сдашь там вот этот портфель вместе с ним и вернешься!
5
Старший следователь Ленинградского угрозыска Павел Нефедыч Лукомский спокойно и внимательно выслушал горестную исповедь Ардальона Аристарховича, сделал точную опись всех доставленных им предметов и ценностей, расписался в том, что принял их на хранение, отдал копию описи Петенькину и приложил первый экземпляр к протоколу.
Никаких подозрений насчет того, что явившийся в органы милиции гражданин Петенькин сам раздобыл нечестным путем, украл или присвоил себе не принадлежащее ему имущество, Павел Нефедыч не высказал — ни прямо, ни намеком. Многие годы работы следователя научили его разбираться в поведении и психологии преступников. Ардальон Аристархович, служащий Тентелевской товарной базы, был настолько непохож на правонарушителя, что и говорить об этом не стоило. Но, однако же, как это все попало в его карманы — было пока что необъяснимо. История таинственная, ничего не скажешь.
— А почему вы сразу к нам не обратились, как только стали находить у себя посторонние предметы? — спросил Лукомский и пытливо вперся взглядом в сидевшего напротив человека.
— Да знаете, товарищ следователь, — боялся… А ну как подумают, что я — и у кого-то… Ну как вот ваш дежурный внизу. Понимаете? А чем я докажу, что все это — не я? — Он опустил глаза, и вид у него был такой виноватый, такой виноватый…
Лукомский улыбнулся: вот психология у некоторых граждан — раз милиция, значит, обязательно недоверие! Он сосредоточенно повертел в пальцах карандаш, почертил им туда-сюда на лежащей сбоку газете, потом позвонил по телефону, и спустя минуту в кабинет вошел светловолосый крепыш в синих галифе.
— Присядь, — сказал ему Лукомский. — Нет ли у вас с собой вашей фотографии? — спросил он у Петенькина. — Ненадолго. Мы вам ее вернем.
Ардальон Аристархович достал из бумажника фотокарточку, бережно завернутую в папиросную бумагу. Дело в том, что он намеревался подарить ее Клавдии Игнатьевне, но все не решался.
— Вот такая…
— Отлично. Давай-ка, Сударов, проверь по нашей картотеке, той, в которой ширмачи и фармазонщики, может, кто смахивает на этого товарища. Да побыстрей.
Сударов взял фото и ушел, а Лукомский завел с Петенькиным разговор-беседу о том, о сем, о его работе, о вечерних занятиях, о семье.
— Да, кстати, — спросил он, — а среди ваших родичей, ближних или дальних, нет ли похожего на вас?
— М-мм… да нет, товарищ следователь, пожалуй, нет. Был у меня старший брат — так он в первую мировую, как взяли его в армию, пропал без вести. Где-то в Восточной Пруссии. Сестра еще есть — на два года меня моложе, она в Оренбурге живет. А среди других… Нет, все или женщины, или уже в таком возрасте, что-о…
— Так, так… — Лукомский опять призадумался. Помолчал. — Ну а день тот помните, когда впервые обнаружили у себя — что? Часы? Да, так вот, какого это было числа?
Петенькин назвал дату — уж этот-то день он помнил отлично!
— И больше ничем этот день не запомнился? Не было никаких других происшествий или событий, перемен, что ли?
Петенькин подумал — нет, не случалось, После работы пошел в столовую, ну заходил еще в магазин. На обратном пути от Большой Тентелевки к дому нашел у себя в кармане бумажник, тот самый, в котором документы на имя Камского. Это когда за ключами в карман полез, у своей двери. А так — больше ничего.
— А как одеты были — помните?
— Как одет был? Сейчас, сейчас… Ну да, в плаще же я тогда был: дождик моросил, ну и ветрено тоже. А на голове — обновка. Я ее тогда впервые надел.
— Эта, что ли? — спросил Лукомский, указывая на кепку-восьмиклинку, висевшую вместе с плащом на вешалке.
— Нет. Эта — старье. — Петенькин стал старательно объяснять, как удалось ему заказать фуражку с темно-голубым верхом и как этот головной убор понравился всем его сослуживцам, особенно же Клавдии Игнатьевне, которая в этих вещах превосходно разбирается.
Лукомский поерошил коротко стриженные волосы, погладил морщинки на высоком лбу, задумчиво уставился на кончик карандаша, все еще зажатого в пальцах. Одна мысль, показавшаяся ему дельной, словно бы вспорхнула с этого кончика, и он тут же решил, что стоит ее удержать.
— Так, значит, фуражка эта у вас дома? И, говорите, всем понравилась? Весьма любопытно. Я вот тоже давно мечтаю что-нибудь такое приобрести, штатское, но не то, что все носят. Давайте-ка поедем к вам, погляжу я, какой у нее фасон. А кстати, сегодня, когда вы, Ардальон Аристархович, направлялись сюда, не подложено вам что-нибудь еще?
Петенькин вспыхнул, порывисто встал со стула, суетливо залез в один карман плаща, в другой, вытащил собственный кошелек с мелочью, начатую пачку папирос «Ада»… Больше ничего не было.
— Вот… — озадаченно произнес он, растерянно поглядел на Лукомского и повторил: — Вот…
Следователь не был ни огорчен, ни удивлен. Туже подтянул ремень на гимнастерке с отложным воротничком и сказал с явным удовлетворением:
— Так я и предполагал.
Они вышли вместе и отправились на Выборгскую сторону, в квартиру, где проживал Петенькин Ардальон Аристархович.
6
Лукомский покрутил фуражку в пальцах, легонько помял мягкий суконный верх, потрогал черный лакированный козырек и признался: да, такой красивой, оригинальной по цвету и фасону он, пожалуй, не встречал и охотно заказал бы точно такую же для себя.
— Вы помните, Ардальон Аристархович, где ее изготовили?
— А как же! На улице Третьего Июля, то есть бывшей Садовой, напротив Гостиного двора. Там, знаете, в одной парадной под лестницей небольшая мастерская, частная. Шел я как-то мимо… Дай зайду, узнаю… Старая-то кепка, сами видите, уже поистрепалась…
— Так не проехать ли нам сейчас туда, может, и мне такую же сварганят?
Петенькин мысленно удивился: какое имеет отношение новая фуражка к его находкам? Однако вслух этого не высказал.
Они зашагали к трамвайной остановке. Петенькин испытывал истинное удовольствие от того, что даже товарищ следователь признал в новой голубой фуражке элегантность и красоту.
На улице Третьего Июля, войдя в парадную, расположенную почти рядом с Публичной библиотекой, Лукомский и Петенькин отыскали каморку, приютившуюся под лестницей. О том, что здесь находится шапочная мастерская, гласила вывеска на стене возле парадной: «М. Воробейчик. Шляпы, кепки, фуражки и прочие гол. уборы. Гарантия за полный элегант!» Рядом с надписью на той же вывеске виднелась изображенная в
