не слышен, но чувствуется и своим присутствием пронизывает все.
Рыбки плавают все медленнее, пока не пропадают, И я не успеваю понять, уплыли ли они куда или Марина выключила ночник, поскольку пропадаю с этого света сам.
Проснулся я от неудобного положения в кресле и холода, несмотря на черный плед, прикрывающий ноги. Комната была пуста. Было светло, как может быть светло в Ленинграде в снежное утро, и тихо, как в коммунальных квартирах не бывает. Просторная, без лишней мебели комната. На противоположной стене — портрет Марины с обнаженными плечами и распущенными волосами, в серванте — большая коллекция винных бутылочек-сувениров, на светильнике висит, почти доставая пола, резиновый негритенок. Лишь одна вещь явно выпадает из обстановки. Прямо над тахтой, на месте, испокон веков предназначенном для ковра, висит географическая карта. Даже при слабом свете что-то в ней кажется мне необычным. Я присматриваюсь — это карта Европы в границах 1939 года, очень старая карта. И, как наяву, другой мир возникает передо мной: мир буденовок, башлыков, наборных кавказских ремешков, мир мороженщиков с ложками на длинных ручках, оранжевых мандаринов в мягкой белой бумаге, испанских детей в голубых пилотках с кисточками; мир чистого снега, моря красных флагов и большого бесконечного солнечного двора, где всем хватало места и всем было весело.
— Что ты там обнаружил?
На пороге комнаты выспавшаяся Марина. Я не хочу уходить из того мира. Мира улыбающихся добрых лиц, где всем было хорошо, и если мы плакали, то просто от боли или от недовольства. Где у всех нас были живы родители, где все любили нас, а мы любили всех.
— Тебя, верно, карта удивила. Подарил один хороший знакомый на Севере. Дороже, говорил, ничего нет, Всю войну проносил в планшете.
У каждой красивой женщины тысяча тайн. Я смотрю ей в глаза — они улыбаются.
— Я ревную тебя!
— К кому?
Я пожимаю плечами. Она продолжает улыбаться.
— Не ревнуй, капитан! Лучше умойся — ванная налево, мои полотенца голубые — и никого не стесняйся!
К возвращению стол накрыт. Все красиво, вкусно, и в довершение конечно же:
— Ты любишь черный или со сливками?
Сегодня Марина без косметики, уютная, домашняя, совсем не кинозвезда.
— Не ревнуй, капитан! Принцесса устала!
Это-то я понимаю. Где те дни, когда все по плечу, а ты чуть ли не благодетель рода человеческого? Маленькая девочка, самая красивая в детском саду, все хотели целовать ее, ласкать, рассказывать ей сказки. Пионерка с косами до пола, приветствовавшая приезжающих в город глав правительств, космонавтов, ветеранов войны и труда. Девушка, которую все на улице провожают взглядами, так она хороша, и — «принцесса устала». За все в жизни приходится платить.
— Придумываешь, капитан! — смеется Марина.
Раздается стук в дверь. Марину зовут к телефону. Возвращается она скоро.
— Милый, извини, срочно вызывают на работу. Одна девочка заболела.
Несколько мазков мастера превращают простую девушку во владычицу небесную. Она уже не только моя, она принадлежит Аэрофлоту. Всем нашим лучшим в мире советским пассажирам, и я среди них теряюсь.
На набережной почти сразу находим такси. Она садится и через стекло машет рукой.
Захар Дичаров
ТРИНАДЦАТЬ ШАПОК
Повесть
1
Петенькин проснулся. Малая стрелка на циферблате сердито показывала половину седьмого и приказывала: встать.
Ардальон Аристархович жил в старом деревянном доме в Бабуринском переулке. Возраст — тридцать один год, холостяк. Это как вызов. Неизвестно кому — но вызов.
Впрочем, может быть, одинокая жизнь и приучила Ардашу, как называли его в «коммуналке», делать для себя все быстро и по-простому: готовить самые нехитрые блюда, не допускать в комнате беспорядка и грязи, и вообще — быть аккуратным, опрятным и обязательным к другим и к себе самому.
Повинуясь часовой стрелке, он встал, распахнул пошире окно и восемь минут — ни секунды больше, ни секунды меньше — делал гимнастику, заглянув перед этим на кухню и поставив на примус чайник.
Ровно без десяти семь он вышел из дому и ровно в семь часов три минуты втиснулся, как обычно, в «девятку», уже переполненную.
Все здесь было знакомо — лица и реплики: «Куда лезешь, а еще в шляпе!» Стоя в плотной людской массе, да еще держась за ремень, можно было без всякой опаски подремать на длинных перегонах.
Накануне Ардальон Аристархович вернулся поздно — с последнего сеанса в кино, где показывали знаменитый немой фильм «Саламандра» с участием Бернгарда Гецке. Наверное, потому-то он стоял, слегка покачиваясь, веки слипались, слипались. Гудение моторов и легкое подрагивание вагона на стыках действовали подобно сонному зелью. Грезилось что-то неуловимое, призрачное, носились перед глазами туманные образы, но ухватить их сознанием, понять, что это, было невозможно.
Сквозь дрему слышались и голоса пассажиров, и голос вагоновожатого, объявлявшего остановки, а потом все это вдруг пропало, и стало сниться, будто некая красавица, каких в жизни и не увидишь, прижимается к нему со всей страстью, обнимает и гладит по спине, по груди, гладит трепетно так, неспокойно…
Трамвай круто затормозил — и сам Петенькин и его соседи резко качнулись. Он открыл глаза: через остановку выходить…
Контора, в которой трудился Ардальон Аристархович, располагалась за Нарвской заставой, на Большой Тентелевке. Сойдя с трамвая, он должен был пересесть на узкоколейный поезд, вагончики которого тащил веселый паровозик-«кукушка», либо еще минут двадцать пять шагать по улице Стачек, а затем по старой, криво петляющей, заставленной старыми деревянными домами улице. За ними железнодорожные пути, и один из них — к товарной базе.
Это и было место работы Петенькина.
Погода нынче стояла неважная — известно, ленинградская осень. Задувал порывами ветер, сеял мелкий надоедливый дождь. Петенькин пожалел, что не захватил зонтик, поднял воротник, зябко передернул плечами. Полез за носовым платком. Стер со щек мелкие капельки влаги, втиснул платок обратно, но тут пальцы его сами собой задержались: в кармане плаща, на донышке, лежал какой-то предмет — округлый, твердый…
Петенькин извлек его… Часы — незнакомые, толстые, на длинной массивной цепочке. Золотые…
Ардальон Аристархович остановился, словно перед ним вдруг выросла стена. Свои собственные часы, старенький «Таван и Ватч», плоские, с крышкой из вороненой стали, он держал обычно в нагрудном пиджачном кармане, слева, на узком ремешке, продетом через петельку в лацкане. Невольно пощупал — на месте ли? На месте. А эти? Откуда эти? Как очутились в его плаще?
От волнения Петенькин даже вспотел, у него защемило в горле. Вещь дорогая, немалых денег стоит… Что же это такое? Он топтался на месте, не заметил, как мимо него с шумом и тарахтением проехал грузовик, обрызгав грязной водой. Петенькин отшатнулся и вновь устремился вперед:
