красках зимняя мужская шапка, отороченная светлым мехом, а ниже — стрелка, указывающая вход.
Стойка перегораживала помещение на две неравные части. От двери до нее оставалось метра два, не более. За стойкой — собственно мастерская: широкий стол наподобие верстака, на нем — две швейные машины, утюги, колотушка. В углу болванки для распяливания колпаков, шляп и прочего товара, у стены — две полки.
— Здравствуйте! — с веселой учтивостью произнес Петенькин. — Это я — знакомый вам клиент. Помните, вот эту фуражку у вас заказывал? — Он снял ее с головы, повертел туда-сюда. — Хорошая вышла фуражечка!
— Вот эта? — переспросил хозяин мастерской, близоруко щуря широко поставленные глаза.
Казалось, им овладело недоумение и он готов был ответить отрицательно, но тут Петенькин стал рассказывать, как он пришел сюда, но все никак не мог выбрать для себя подходящего фасона, пока вдруг не увидел на болванке точно такую же фуражку и спросил: «А вот такую можете мне сделать? Или, может, эту продадите?» Шапочник тогда ответил, что данный головной убор уже ждет заказчика и потому продать, фуражку никак невозможно, а если гражданину она нравится, то он может сшить точно такую же, — как раз имеется остаток, которого хватит еще на штуку. Так это было.
— А-а!.. — досадливо протянул хозяин мастерской, но на этот раз уже без всякого недоумения, а словно бы оправдываясь. — Ну да, совершенно так. А что? Извините. Столько народу за день перебывает — разве можно запомнить? — Он слегка развел руками, и тут Лукомский понял, что шапочник горбун, но горб небольшой, не сразу его приметишь, зато теперь понятно, почему у М. Воробейчика высоко подняты плечи и такая по-птичьи тонкая шея.
Следователь, кивнув понимающе, спросил, нельзя ли и ему такую же точно фуражку, как у его приятеля. Горбун покачал головой:
— Такие, знаете, уже все. Ну да, нет больше материала. Черную, серую, коричневую — ради бога! Но, скажите, чем хуже защитная, хаки? У вас же тоже хаки, только обносилась. Я вам скажу — у меня есть вполне солидный материал. Ну?
Лукомский Любезно поблагодарил и отказался, его интересует именно такой фасон и именно такой цвет. Голубой. Будто бы между прочим он спросил, не записана ли у товарища М. Воробейчика где-нибудь фамилия того клиента, который заказал первую фуражку. Может быть, даже адрес.
Отступив на полшага от стойки и недоверчиво поджимая губы, горбун сказал, что он не интересуется и ни у кого фамилии не спрашивает.
— Мы, я извиняюсь, хотя по нынешним временам и нэпманы, частный капитал, но помним старое купеческое правило: покупателю надо верить. Дал задаток — придет за товаром! А что? Зачем вам его имя и даже номер дома?
Лукомский показал служебное удостоверение. Хозяин снова подошел вплотную к прилавку и, понизив голос, сказал:
— Если так, я извиняюсь, то — ша! И зачем это нам тут стоять, как на ярмарке, когда можно посидеть спокойно? Идемте. — Он провел посетителей через мастерскую в комнатку справа. Там сгрудились кушетка, два стула, стол. Поблескивал медный чайник, лежала всякая снедь. — Когда с утра до вечера сидишь без дневного света, так надо же и перекусить и отдохнуть. А что?.. Присаживайтесь!
Воробейчик поведал Лукомскому, что у него еще с тех времен, когда в феврале семнадцатого скинули царя, сохранился кусок отличного гвардейского сукна темно-голубого цвета.
— Так, знаете, удалось однажды купить по случаю. А что? В то время, если хотите знать, можно было дворец графа Шувалова купить по дешевке, абы были гроши. Ну вот, лежало это сукно, лежало себе, по цвету видно, его лейб-гвардия носила, а может быть, господа жандармы — я знаю? И так бы и лежало до самого Страшного суда, если бы недели четыре назад не пришел один гражданин и не потребовал, чтобы ему сшили на голову такое, какое никто не носит, и чтобы видно это было аж за версту! И тут я вспомнил. О! Голубой отрез! Вот я и сшил. И чтобы я был так жив, если ему это не понравилось! А остаток пошел на второй номер — вот этому молодому человеку.
— Значит, фуражек вы сшили только две? — настойчиво допытывался Лукомский. Он почувствовал, что хозяин чего-то недоговаривает, но решил пока не нажимать на него. Обычной его тактикой были осторожность и умная осмотрительность до поры до времени и быстрый решительный натиск, когда тому приходит свой час.
— А где бы я мог взять больше? — Хозяин уклончиво качнул бородкой. — Что я знаю — то знаю…
— А как он выглядел, тот заказчик, — не помните?
— Как он выглядел… — Воробейчик воздел глаза к потолку и, теребя самый кончик темно-рыжей бородки, замычал: — Мм-м… чтобы я хорошо помнил, так нет, мм-м… Н-ну, такой щупленький, такой, мм-м… очень быстро говорит, не поймешь сразу, мм-м… А что?
Лукомский встал. Петенькин, смотревший на его худощавое, с косым шрамом над левой бровью лицо с некоторым внутренним трепетом, тоже встал. Они вышли.
— Садимся на двенадцатый, — распорядился Лукомский. — И быстрей!
— И мне тоже? — не без робости осведомился Ардальон Аристархович. — К вам?..
— Да, да, — нетерпеливо подтвердил следователь. — Вы сейчас будете главным моим помощником. — И, весело подмигнув, спросил: — Устраивает?
Петенькин спешил за ним чуть ли не вприпрыжку, Оба сели в трамвай двенадцатого маршрута и, проехав по Невскому, через пятнадцать минут снова входили в здание бывшего Главного штаба.
7
В коридоре перед своим кабинетом Лукомский показал Петенькину на скамейку:
— Подождите здесь минутку…
Он скрылся в соседней комнате и почти сразу же вышел оттуда в обществе двух молодых людей, похожих друг на друга не столько внешностью, сколько одеждой: кожаные фуражки, кожаные куртки, галифе, высокие сапоги… В одном из них Петенькин узнал уже известного ему Сударова. Втроем они прошли в кабинет Лукомского.
— Вот что, братья-разбойники, — озабоченно сказал Лукомский, — кажись, попалась нам ниточка от большого клубка.
Он напомнил о том, что за последние две-три недели по Ленинграду прокатилась волна карманных краж. Крадут в трамваях и автобусах, тащат на рынках и вокзалах, не обходят вниманием и очереди, — словом, работают везде, где замечается скопление народа, толпа. И волна эта нарастает. Ежедневно в отделениях милиции принимают по нескольку заявлений.
— Что у нас в активе, Сударов? — спросил он одного из двух «братьев-разбойников» — того, что повыше ростом и светлей волосом. — Снимок Петенькина проверил по альбомам?
— Все просмотрел. Нет похожих, — сказал Сударов и положил на стол фотокарточку Ардальона Аристарховича. — Ну а так… Взяли тут двух ширмачей — одного на Сенном рынке, другого на Ситном. Сидят.
— Ну и что?
— Знакомые птицы: Кривичев, по кличке Ванька Бондарь, и Самойленко, он же Корзубый. Одного накрыли,
