когда в карман к нэпману залез в толкучке, другой засыпался на трамвайной остановке у Ситного.
— С поличным?
— В том-то и дело, что нет… Ванька Бондарь не успел ничего стибрить, а Корзубый из дамского ридикюля золотую пудреницу свистнул, но куда девал — неизвестно. При нем не нашли.
— Значит, успел передать?
— Да уж наверное.
Лукомский извлек из сейфа портфель Петенькина, показал своим помощникам его содержимое и объяснил, как и когда оно попало сюда, побывав сначала в карманах гражданина, который сегодня явился сюда со всем этим имуществом.
— Видать, он — «почтовый ящик», — сказал следователь.
— Ну так и пощупать его! Расколется и все расскажет! — Напарник Сударова, по фамилии Мукосей, с лихим чубчиком на лбу, снял очки в железной оправе, протер стекла, снова воздел на длинный тонкий нос — Какая тут мудрость-то?
Лукомский словно и не слышал его реплики. Произнес раздельно:
— Не тот случай, товарищ Мукосей. О том, что его сделали «почтовым ящиком», он и понятия не имеет. Думает-гадает, что за чертовщина такая, напуган и, как видно, не из тех, кто хапает! Видали, сколько добра притащил? Себе не взял, а?.. Но вот почему он «почтовый ящик»? Вот задача!
Беседа длилась еще с полчаса, и все это время Ардальон Аристархович томился в коридоре, не зная, что думать и чем себя занять; на него уже начинала наплывать тоска, заклубились мысли о том, что его все-таки заподозрили в каких-то темных делах и теперь отсюда уже не выпустят…
От этих безрадостных мыслей его оторвал голос Сударова, приглашавшего зайти в кабинет следователя.
— Познакомьтесь, Ардальон Аристархович, — предложил Лукомский, — товарищи Сударов и Мукосей, наши оперативные сотрудники. Значит, таким образом: выражаем вам благодарность за гражданскую сознательность и за выдержку. Понять-то ваше состояние, конечно, можно — эдакое, значит, колдовство! Но теперь к вам следующая просьба: выходите на улицу только в этой вашей голубой фуражке. Где бы вы ни находились — на улице, в транспорте, — всегда около вас, близко, будет один из этих моих ребят. Но — и запомните это крепко! — вы не должны и вида показывать, что знакомы с ними. Что бы ни происходило вокруг — шум, скандал, шухер какой-либо, ваше дело — сторона! Ни во что не вмешивайтесь. Поняли меня? Можно на вас надеяться?
Петенькин, то краснея, то бледнея, уже начинал приходить к убеждению, что никто ни в чем плохом его не подозревает и что становится он отныне как бы своим человеком, что ему доверяют. Да, разумеется, товарищ старший следователь вполне может быть уверен. Только вот он очень хотел бы знать, как и почему к нему попадают украденные у кого-то вещи и будет ли так продолжаться и дальше.
— Будет, — твердо сказал Лукомский. — Вполне вероятно, что будет, но пусть это вас не смущает: скоро, надо полагать, этот фонтан заткнется!
Время близилось к двум часам. Лукомский написал справку, в которой говорилось, что гражданин такой-то был вызван в милицию как свидетель хулиганского дебоша, имевшего место возле дома, где он проживает.
— А о том, зачем вы были здесь на самом деле, никому ни слова!
Петенькин отправился домой. Он прошагал от площади Урицкого до Бабурина проспекта, все еще смятенно обдумывая странные события недавних дней и сегодняшнюю встречу с работниками угро.
Глухо цокая копытами по деревянным торцам, его обгоняли извозчичьи коняги; мальчишки-газетчики звонко выкрикивали: «А вот кому свежий вечерник выпуск «Красной газеты»?» По Неве лениво тащился пыхтящий буксирный пароходик, с трудом волоча против течения пузатые баржи…
Пройдя через Гренадерский мост, Петенькин вышел на проспект Карла Маркса и повернул затем на Бабурин. Как хорошо — никаких новостей в карманах на сей раз нет.
А работа вокруг его темно-голубой фуражки уже шла полным ходом. Лукомский доложил руководству, что как будто нащупывается след весьма организованной воровской шайки, широко промышляющей карманными кражами, что делом этой шайки занимается он сам и еще два инспектора помоложе, Сударов и Мукосей, и что в ближайшие дни, может быть, прояснится кое-что.
8
Нельзя сказать, чтобы Воробейчик — владелец кустарной мастерской без наемного труда — чувствовал себя после знакомства с представителем властей товарищем Лукомским очень радостно и бодро. Он твердо знал, что когда его о чем-то спрашивает не кто-нибудь, а следователь, то есть именно власть, то отвечать полагается правдиво и до конца. Но как, скажите, говорить все, когда… И тут шапочник начинал кряхтеть и вздыхать.
Утром следующего дня, в ранний час, к нему зашел человек в кожаной фуражке. «Плохая работа, — подумалось Воробейчику по привычке. — Что это за козырек, я вас спрашиваю? И как он поставлен?..»
Он предъявил хозяину мастерской удостоверение инспектора уголовного розыска на имя Мукосея, попросил на десять минут закрыть заведение, а затем, достав из внутреннего кармана пакет, стал показывать фотографии.
На каждой было запечатлено только одно лицо, снятое анфас и в профиль. Инспектор показывал и спрашивал:
— Не этот?.. Нет? Ага. Так, может быть, этот или вон тот?
Задача у Воробейчика была единственная: он должен был опознать того, кто заказал ему первую голубую фуражку. Самую первую. Но снимки следовали один за другим — лица мрачные, лихие, иронические, тупые, серьезные, глуповатые, — а шапочник каждый раз отрицательно покачивал головой: нет… нет… нет… На шестнадцатом или семнадцатом снимке он вдруг тихо воскликнул:
— Стойте! — Вздохнул и проронил: — Этот самый, чтобы я так жил!
— Точно он? — Мукосей подался вперед. — А ну гляньте, гляньте еще раз как следует!
— Хм-мм… Можете быть уверены — я таки его запомнил. А что?
— Ага. Так, так. Заметано, — удовлетворенно отозвался Мукосей. — Потолкуем с ним, потолку-ем! — Он поднялся и пошел к выходу, но не успел дойти до двери, как его позвали:
— Я извиняюсь, товарищ инспектор, одну минутку. Еще не все!
Мукосей остановился и, заметив, что Воробейчик манит его рукой к себе, вернулся.
Горбун, словно преодолевая что-то, мешавшее ему говорить, покряхтывая, не очень уверенным голосом произнес:
— Только я вас очень прошу, товарищ инспектор, — я вам ничего не говорил, вы от меня ничего не слышали и все, что скажу сейчас, узнали не от меня. А?
Мукосей положил ему на плечо руку:
— Не беспокойтесь, товарищ мастер, у нас — служебная тайна. Так что ни одна душа, кроме меня… Будьте спокойны!
И тут Воробейчик ему поведал, что тому следователю, который был у него вчера, он дал не совсем точные сведения. Дело в том, что он, М. Воробейчик, никогда никакого отреза темно-голубого гвардейского сукна не покупал. Не было у него такого отреза. А с месяц назад или, может быть, побольше к нему перед самым закрытием пришел
