получилось. Высмеял ее Александр Сергеич. А вспомнил я об этом факте потому, что ворье питерское и есть те самые, если хотите, «тихогромы»: работают тихо, а слыхать их громко. Чего мы — угро — про себя сказать не можем. Тем более что сидим в «мокроступах».
Все расхохотались, на миг загомонили, зашумели. Но Лукомский не смеялся. В его глазах нельзя было приметить ни раздражения, ни недовольства, скорее — иное: переливалась в них тихая, но упрямая непокорная ярость, и замечалось это по тому, как он покусывал временами губы и сдержанно пристукивал по столу костяшками сжатых пальцев.
— Стало быть, давайте-ка посчитаем бабки — чем богаты и чем бедны. Ну, товарищ Мукосей, что выяснено с Босым?
С того времени как шапочный мастер М. Воробейчик узнал на фотографии типа, который заказывал голубые фуражки, не проходило дня, чтобы с ним не шел разговор на площади Урицкого. Знаменитый одесский вор Аким Карпенюк, он же Хаим Гарбштейн, он же Павлюцкий, он же Хвыля, известный, однако, в своей сфере под кличкой Босой, рецидивист, имевший семь судимостей, по всем данным должен был в настоящее время отбывать очередной срок, плюс прежние долги, где-то за Уралом.
Но там, за Уралом, Босого не было. Весной этого года он сбежал, объявили всесоюзный розыск, однако только теперь стало известно, что Босой скрывается в Ленинграде.
— Не вышли мы пока на него, — заключил свою короткую информацию Мукосей. — Может, он и есть главный заправила у этих «голубых», а может, и сам на поводке у кого-то ходит…
Головнев, азартно размахивая руками, словно на трибуне перед большой толпой, доложил: ни он, ни его товарищи из «приданных» ни одной голубой фуражки больше не заприметили. Хевра, конечно, осведомлена о том, что и дядя Микеша, и Вьюн, и Полька Шмаровоз взяты, и о том также, что Ниточкин в больнице и, всего скорей, не выживет.
— Притихли. Ждут, может, чего-то?
— Да, к нам эта шатья-братья не придет чай пить. Надо нам самим идти, — произнес Лукомский. — Значит, сделаем-ка мы так…
Совещание продолжалось около часа, а затем последовал звонок дежурному:
— Митрохину Анну из КПЗ на допрос!
За прошедшие дни лицо беспризорницы стало чище, похорошело, таившийся в глубине ее глаз страх, казалось, исчез. Остальное — и ее ватник-хламида, и дрянной галстук, которым он был подвязан, и мятая теплая косынка — оставалось прежним.
На помощников Лукомского поглядывала с неприязнью, но к нему как будто относилась с доверием.
— Садись, Митрохина Анна, а по батюшке Сидоровна, — пригласил ее Лукомский. — Каково тебе в камере живется? Спишь-то не под юрцами, нет? Ну и хорошо.
— Закурить бы дал, начальник, — попросила она. Шмыгнула носом. — Насчет курева у нас плохо…
Лукомский сморщился.
— Была бы ты моей дочкой, всыпал бы тебе по мягкому месту… Ладно, закури пока. А станешь постарше — сама бросишь! — Он вытащил из пачки «Ириса» пару папирос. — А теперь слушай, что нам от тебя нужно!
18
Полька Шмаровоз после разговора с Лукомским в камеру не вернулась. Она вновь появилась в коммуналке на Обводном канале, где обитала у «тетеньки Марфы».
«Тетенька» эта — баба с багровыми щеками, поперек себя толще — торговала на Андреевском рынке самодельными пирогами и «собачьей радостью» — дешевой колбасой, неизвестно из чего сделанной, но зато обязательно горячей. Полька Шмаровоз приносила ей в дар иногда кое-что из уворованного, по мелочи, и за это ей дозволялось ночевать у Марфы на старом широком сундуке, А если она отсутствовала, никто о ней не беспокоился.
Лукомский, напутствуя ее, сказал:
— Пора тебе расставаться и с «Полькой», и со «Шмаровозом». Человек ты. А у человека имя должно быть — не кличка. Твое имя — Митрохина Анна. Так вот, Польке Шмаровоз поверить мы не можем, а вот Аннушке Митрохиной — поверим. Можно ей верить — или как?
Девчонка сопела, вздыхала, дергалась, плакала, неожиданно вдруг улыбалась сквозь слезы. Не отвечала, только кивала: да, можно ей поверить. Можно… Видно, осточертела ей черная бродяжья жизнь, необходимость прятаться, чего-то страшиться, убегать.
Вернувшись на Обводный, она, как и прежде, выходила на промысел, но ни в трамваях, ни в автобусах увидеть ее было невозможно. Шастала по рынкам, по вокзалам, толкалась около подозрительного вида пивнушек; если случаем встречалась с такими же, как сама, вскользь говорила, что болела, потому и не видать ее было; спрашивала, не видали ли дядю Микешу, ежели не его, так того, кто заместо его… Вещественных презентов тетеньке Марфе больше не приносила, а когда та уж очень явственно стала выражать недовольство, дала ей две купюры по червонцу. Ни разу не попадались ей на глаза ни Сударов, ни Головнев, ни кто-либо еще с площади Урицкого, но каким-то чутьем она чувствовала, что «глаз на нее положен», и не от недоверия к ней, на всякий случай. Мало ли что…
Осень гнала дни, дождливые, простудные. Ходить по улицам было муторно — стыли и руки и ноги. Зайдет в магазин ли, в пивнушку погреться, пока не прогонят, — и опять наружу. В полуденную пору, приткнувшись к ограде Никольского собора, жевала купленную у лотошницы свежую сдобу. Кто-то дернул ее за рукав.
Она обернулась. Сзади стояли двое — широкоплечий детина в белой кавказской папахе с коротким мехом и разукрашенная косметикой девица в высоких фетровых ботах. Из-под вязаной шапочки выбивались локоны-висюльки.
— Э-э, да никак это Шмаровоз, ваше почтение? Значит, жива-цела? А тут параша прошла, что тебя вроде как мент загреб и ты уж и припухаешь!
— А-а, Немчик… — равнодушно отозвалась девчонка, вглядываясь то в детину, то в его подружку, — неа… не припухаю. Было маленько, да я подорвала. Что мне — впервой, что ли?.. — Она сплюнула и лихо выругалась. — А вот дядя-то Микеша, видать, загремел, а? Я и раз приходила на свиданку, и два — нет его. А где его хаза — не знаю. Да и не велено мне. Чего делать-то теперь? Кто заместо его?.. Может, наколешь, а?..
Немчик выпятил розовые, как у младенца, губы, пожевал ими, пожал плечами:
— Дяди Микешины дела — это не по нашей, части, а вот самому, пахану то есть, стукнуть через кой-кого — это можно. Чего стукнуть-то?
Полька Шмаровоз поманила его пальцем, чтобы он склонился к ней, и зашептала на ухо:
— Ты давай поскорей ему скажи… Скажи, что Шмаровоз одну такую штуку сработала, что… Или, может, Ксиву ему черкануть?..
— А что еще за штуку?
— Ну, браслетка золотая, а на ней каменья, каменья… Блестящие такие… Брульянты, может…
Немчик выпрямился, посмотрел по сторонам, сжал Полькино плечо, забормотал торопливо:
— Ну так и давай мне — я передам!
Девчонка вывернулась из-под его тяжелой толстой
