когда он пытался войти в монастырский сад Харсингхара и обратиться за помощью к священнику безымянного в те первые тяжелые дни после смерти Адитьи.
На самом деле, был только один священник, которого Рао хотел, чтобы он стал его наставником. Один кроткий священник в синей одежде с улыбкой на губах и глазами, которые могли приковать тебя к месту — глаза серые, глубокие и уверенные. И этот священник был мертв.
Вера Рао умерла вместе с Адитьей. Это была правда, которую Рао признал теперь.
Безымянные направляли каждый шаг Рао; они сформировали его судьбу, дали ему пророческое имя, направили его на путь, который привел его к нынешнему положению генерала императрицы. Но именно руководство Безымянных убило его сестру Алори и заставило Адитью покончить с собой. Безымянный бог оставил Рао совершенно одного.
— У меня больше нет веры, которую я мог бы отдать тебе, — подумал Рао, обращаясь к ничему, к пустоте внутри себя. — Я отказываюсь.
Он начал с арака. Плохой выбор. Он был отвратительным, кисловатым, наполнял его живот. Но он не позволил вкусу остановить его. Он пил дальше.
Была глубокая, темная ночь, когда алкоголь наконец погрузил его в себя.
Еще темнее, когда он поднялся из ее глубин, резко открыв глаза.
Это было похоже на то, что, должно быть, чувствуешь, находясь в открытом море. Голова кружилась, конечности были одновременно легкими и тяжелыми. А его сердце — его больное сердце — наконец успокоилось.
Он почувствовал в себе тягу, исходящую не от безымянного, а от него самого. Он поднялся на шаткие ноги и начал идти.
Он хорошо знал махал. Бегал по его коридорам, когда был парнишкой и только что прибыл в Париджат, чтобы стать товарищем принца Адитьи; сражался с Адитьей на тренировочной площадке, которую можно было видеть из окон слева. Из тех же решетчатых окон, где когда-то стояли его сестра, Малини и их маленькая подруга Нарина, чтобы посмотреть на сражение, их глаза были как у птиц, яркие и любопытные.
Он знал и путь к императорскому храму, хотя в детстве у него никогда не было особого повода туда ходить.
Иногда места, где ты не был, кажутся пустотой, отсутствием, имеющим форму. Он пошел за этой пустотой.
В императорском храме было тихо.
Может, ему просто повезло. Здесь должны были быть жрецы, подметающие ступени или зажигающие фонари, которые освещали храм всю ночь.
Но фонари ярко светились в подсвечниках, и Рао мог только предположить, что каким-то образом он пропустил момент, когда священники прошли по храму, проверяя пламя и возлагая свежие цветы к ногам матерей. Он был совершенно один, окруженный мягкой тишиной, когда тяжелыми шагами вошел в храм.
Ночь была прохладной, и занавески, висевшие в центральном молельном зале, колыхались.
В конце зала он увидел золотые статуи матерей.
Слева от них стояла новая статуя. Мужская, высокая. Улыбающаяся, с раскрытыми в приветствии руками.
Адитья.
Рао двинулся к нему. Он был вырезан из дерева. В ночных тенях, в темноте, где его мягко освещал свет факелов, его деревянная фигура могла бы быть живой. Он мог бы быть живым.
— Адитья, — сказал он. Голос его дрогнул, когда слова вырвались из горла, и нежелательные слезы потекли из глаз. В них не было облегчения или освобождения. Только уродливый прилив горя, который охватил его, как огонь. Он шагнул вперед и осторожно обхватил это лицо, это холодное вырезанное лицо, застывшее в улыбке, и подумал: — Я должен был сделать это, пока ты был жив.
Он не думал. Его одолевали выпивка, трубка и горе. Было достаточно просто прижать свои губы к этому вырезанному лицу. К этому вечно улыбающемуся рту.
Под его губами было холодно. Оно не согревалось. Оно никогда не могло согреться.
Позже он не вспомнит, как покинул императорский храм, как пересек территорию махала — и даже как сознательно выбрал свой путь. Все, что он вспомнит, — это прохладу дерева на лице, когда он прислонился покрасневшим от вина лбом к двери комнаты Симы. Глухой стук собственного кулака. И свой голос, хрипло вырывающийся из горла:
— Сима, это я. Прости. — Пауза. — Можно войти?
Один из стражников, стоявший у двери, переступил с ноги на ногу и тихо сказал: — Она не может вас остановить, мой господин. Если заключенный совершил что-то...
— Я не войду, — громко и четко сказал он, и его голос был полный гнева. — Если только ты не скажешь, что я могу.
Тишина. Возможно, она длилась всего несколько секунд, а может, и гораздо дольше. Рао в своем нынешнем состоянии не мог сказать. Но он почувствовал, когда снаружи кто-то быстро постучал в дверь, и твердый голос прозвучал сквозь деревянную преграду.
— Входите, принц Рао, — сказала Сима.
Он открыл дверь и вошел.
Она выглядела так же, как и в первый раз: уставшей, растрепанной и настороженной. Но на этот раз у нее не было подручного оружия, что было хорошо. Она оглядела его с ног до головы, и ее губы сжались.
— Вы пьяны, принц Рао, — сказала она. — Ваши солдаты должны отвести вас в ваши покои. Здесь вы не найдете того, что ищете.
— Я здесь ничего не ищу, — глупо ответил он, закрывая за собой дверь. Он прислонился к ней. Голова не кружилась, но он чувствовал слабость. — А что, по-твоему, я ищу?
Она сжала губы, затем сказала: — Скажите, что вам нужно от меня, мой господин.
Черная усталость застилала его зрение. Он моргнул, чтобы прогнать ее. — Я еду в ДвАрахли, — сказал он. — Я сопровождаю леди Разию в дворец султана, а потом — в Лал Кила. И я... останусь там. На время. Сима, я пришел спросить тебя: ты пойдешь со мной?
Она посмотрела на него с непониманием.
— Поехать с тобой, — повторила она.
— Да
— Если ты говоришь, что я должна, то я поеду, — сказала она. — А если ты решишь снова оставить меня здесь, в этой комнате, — ну и ладно. Что мне тогда делать? Твои люди сами сказали.
Я — пленница. Я пойду туда, куда ты решишь. Зачем ты спрашиваешь, что я думаю?
Он не мог снова упасть в обморок здесь. Если бы это случилось, он не стал бы винить Симу в том, что она убила его. Он был для нее — и для Латы — только обузой. И для самого себя.
Но он мог сделать ей это одно одолжение.
— ДвАрахли далеко от Харсингхара, — тихо сказал он. — Далеко от Париджата, от императрицы и от всех имперских дел. А некоторые говорят… некоторые говорят,
