для перочинного ножа, а на ремне — связка ключей. Они старые и ржавые, и я рискну предположить в темноте, что по крайней мере один из этих ключей откроет эти кандалы. Зачем еще они были бы здесь, если не для того, чтобы отвезти меня куда-нибудь?
Они знали, что я здесь.
Ладно, я не знаю этого наверняка. Это просто предчувствие. Но я уже несколько недель знаю, что рано или поздно кто-то придет на поиски. Не столько для того, чтобы найти меня, сколько для того, чтобы связать все концы с концами, которые у них могут быть здесь, на острове, прежде чем бежать.
— Чего именно ты надеялась добиться, девочка? Ты правда думала, что мы не узнаем о твоем тайном побеге? Глупая, очень глупая девчонка, — говорит эта сучка, и я, прищурившись, смотрю на нее.
Знаю ли я эту женщину?
Я бы не узнал ее в комнате, полной людей, но, клянусь, я где-то видел ее раньше. Прямые волосы цвета грязи, обрамляющие широкие плечи, и темные карие глаза с морщинками в уголках. Ее мутные глаза слегка расширяются, прежде чем она быстро меняет выражение лица.
Она тоже узнает меня?
— Давай, Голубка, мы запланировали целый день специально для тебя, — этот придурок подходит ближе к Эрли, и моя маска слетает нахрен с лица.
— Сделай еще один гребаный шаг к ней, и я скормлю твои яйца акулам, — угрожаю я, мой голос низкий и ровный. Спокойный. Что является полной противоположностью той неподдельной ярости, которая скручивает меня изнутри.
Он хихикает, медленно покачивая головой из стороны в сторону, и вместо этого подходит ближе ко мне. Недостаточно близко, чтобы я мог дотянуться до него, что говорит мне только о том, что он не сможет постоять за себя.
Я остаюсь решительным, игнорируя свое инстинктивное желание потянуться к нему, зная, что с этими цепями это было бы бессмысленно.
Чем меньше вы доверяете таким людям, тем лучше. Они не знают меня и того, на что я способен, и я хочу, чтобы пока все оставалось по-прежнему.
— Чувствуешь себя обделенным? — он снова хихикает, улыбаясь так, словно у меня нет ни малейшего шанса на то, что все пойдет так, как я хочу. — Не волнуйся, у Урсы тоже есть планы на тебя, — говорит он.
Наглый ублюдок.
— Я имел в виду то, что сказал, — отвечаю я, улыбаясь в ответ, потому что, в отличие от него, я могу не держать язык за зубами и бороться. Черт возьми, я мог бы сделать это с закрытыми глазами, а я не тренировался и не ел как следует больше месяца.
— Без обид, приятель, но ты не в том положении, чтобы навязываться. Почему бы тебе просто не присесть и не устроиться поудобнее, чтобы вы с Урсой могли получше узнать друг друга, — говорит он, а затем подходит ближе к моей девочке.
Я борюсь с желанием вырваться на свободу, но я пытался сделать это слишком много раз, и это, черт возьми, невозможно. Мне нужно беречь силы. Если все пойдет так, как я думаю, мне понадобится вся моя сила, чтобы помочь Эрли и убраться отсюда к чертовой матери.
— Она никуда с тобой не пойдет! — выплевываю я, мой голос пропитан ядом, и я инстинктивно натягиваю свои цепи. Теперь мое горло горит. Под кожей разливается лава, я понимаю, что, пока он не окажется в пределах моей досягаемости, я ни черта не смогу сделать, чтобы помешать ему овладеть ею.
Мой взгляд падает на мою Сирену, все еще сосредоточенную на земле, ее тело — всего лишь оболочка того, кем она была со мной всего несколько мгновений назад. И будь я проклят, если мы не разделим эти моменты снова.
Я в чертовски невыгодном положении. Он собирается забрать ее. У меня нет оружия, и я не могу броситься на него, не будучи отброшенным назад и не приземлившись на задницу.
У меня нет ничего, кроме моих слов.
Я не могу сказать ничего, что изменило бы исход этого беспорядка, потому что они всего лишь выполняют приказы, вот почему мне нужно найти его слабое место — старым добрым способом.
Я в отчаянии, мне нечего терять, кроме нее.
— Значит, ты тот идиот, о котором я все слышал. Понял, — поддразниваю я, ставя все на кон. Он поворачивает голову ко мне, слегка хмуря брови.
Я держу его на крючке.
— О чем, черт возьми, ты говоришь? — отвечает он, неуверенность в себе написана на его мальчишеских чертах.
— Без обид, приятель, — возвращаю я ему его предыдущие слова. — Ты правда думаешь, что Отец Гримсби будет впечатлен, если ты оставишь в покое человека, ответственного за полное и бесповоротное уничтожение его драгоценного босса? Я думаю, ты действительно идиот. Я имею в виду, это не мои слова, — я поднимаю скованные руки по обе стороны от себя, притворяясь, что сдаюсь. — Тот парень, несомненно, многое рассказал о тебе, когда был здесь в прошлый раз, — поддразниваю я, вонзая пресловутый нож поглубже.
Я наблюдаю, как меняется выражение его лица с каждой промелькнувшей мыслью. Он выражает свои чувства на лице, как сплетни в местной газетенке, выставляя их на всеобщее обозрение. Он не просто неуверен в себе.
Он ревнует.
Я не уверен в характере их отношений, священника и того другого ублюдка, и я совершенно уверен, что понятия не имею, близки ли они друг с другом или нет. То, как он смотрит на меня, злой и растерянный, говорит о том, что он хочет задавать вопросы, как какой-нибудь ревнивый любовник.
— Ты лжец.
— Я? — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза.
— Он только отвлекает тебя, Джереми. Если ты поддался на его игры, то заслуживаешь того, чтобы тебя называли идиотом. Сейчас же, — говорит женщина, совершенно невосприимчивая к ярости, исходящей от меня, и бросается к Эрли.
— Иди сюда, девочка, — Урса хватает Эрли за руку с излишней силой и толкает ее в объятия Джереми, как будто она не единственная причина, по которой я еще дышу.
— Не трогай ее, черт возьми!
Теперь я кричу. У меня перед глазами все расплывается, а сердцебиение барабанной дробью отдается в ушах, когда Джереми уводит мою любимую прочь.
Эрли не сопротивляется.
Она даже не смотрит на меня, когда он вытаскивает ее из пещеры, подальше от меня.
— Отпусти ее, чертов трус! — кричу я, отчаянно дергая цепи, когда тепло начинает стекать по моим предплечьям, а кровь капает на каменистую землю.
Я ничего не чувствую.
Ничего, кроме ярости и жестокого, неумолимого горя.
