голос, спросил:
— По делу пришел?
— Да.
— Чайничек-то готов, — неестественно громко заговорил Панас Карпович, — только он у меня дома лежит. Приходи за ним ко мне, но попозднее, когда я здесь управлюсь.
В дверях кузницы стоял полицай и подозрительно смотрел на Костю.
— Что за мальчик? Откуда?
— А это племянник Матрены Федоровны, — спокойно ответил кузнец. — С матерью он тут.
— А-а, — неопределенно промычал полицай и протянул ему ружье. — Тут вот затвор поправить надо. Сумеешь?
— Чего не суметь — дело знакомое. Поохотиться собираешься? — спросил Панас Карпович.
— Да, надо кое за кем поохотиться, — криво усмехнулся полицай, — поправь к завтрему, я зайду.
Поздно вечером Костя пришел к кузнецу на дом. Панас Карпович встретил его во дворе и повел не в хату, а на огород. На недоуменный взгляд Кости буркнул односложно:
— Иди за мной. Там ждут.
В огороде возле плетня притулилась низенькая баня. Панас Карпович легонько подтолкнул Костю, а сам остался снаружи на карауле.
Открыв дверь, Костя в замешательстве остановился на пороге. На лавке возле крохотного оконца сидел… Остап Охрименко.
— Затвори дверь, дует, — ласково сказал старик.
Костя прижался к его широкому плечу. Охрименко крепко обнял мальчика.
— Здравствуй, герой мой милый. Что, соскучился по старому?
— Соскучился, дядя Остап, — тихо ответил Костя. — Ой, как хорошо, что вы живые!
— А что мне сделается — я двужильный, — пошутил Охрименко и тут же переменил тон: — Ну, сказывай, с чем пришел.
Костя сбивчиво начал пересказывать то, что велел передать Назар Степанович. Старый токарь терпеливо, не перебивая, выслушал, а затем спросил:
— Все?
— Все, дядя Остап.
— Гм, — недовольно крякнул тот. — Как же так? Странно. А он ничего не говорил тебе насчет чертежей… или, как бы тебе сказать, планов там всяких?
— Ой, — спохватился Костя, — говорил, говорил. Как же это я забыл? Сейчас вспомню, Ага! Он велел сказать, что планы какие-то они достали и на днях пришлют, куда, вы, говорит, знаете, с надежным человеком. И еще, — Костя раздельно, отчетливо произнес: — Подземный завод, сказал, пусть ищут на Зеленой горе.
— Ну вот, это — другое дело, — повеселел Охрименко. — Добре. А то мне без этих слов и возвращаться не велено.
— Дядя Остап, а что, скоро наши обратно придут?
— Скоро не скоро, Костенька, а что выметут фашистов с нашей земли — это уж дело верное.
— Эх, скорей бы, — вздохнул Костя.
— Ну, ничего, потерпи трошки. — Он встал, чуть не стукнувшись головой о низкий потолок, и озабоченно сказал:
— Мне пора. Вести ты принес очень важные, и я скоренько должен доставить их, куда следует. А тебе, дружок, придется пожить здесь недельку. Жди от меня новостей для городских товарищей. А потом шепнешь их кому надо.
…Больше недели пришлось прожить Косте в деревне у тетки в ожидании новостей от старого Охрименко. Мать уже вернулась в Куреневку, а он все еще ждал. Наконец, как-то вечером, улучив удобную минуту, Панас Карпович сказал ему:
— Вертайся до дому. И передай там спасибо за вести. Чуешь?
— Чую, — ответил Костя.
— Ну, бувай здоров. Добрый ты хлопец!
В Куреневке Костю ждала страшная весть. Мать встретила его со слезами.
— Костенька, какая беда-то у нас стряслась.
— Что такое? — испуганно спросил сын.
— Забрали гестапы проклятые человек двадцать и всех повесили. И с ними, — боже ты мой, кто бы мог подумать? — сказнили нашего учителя Назара Степановича. Да ведь он в жизни никого не обидел, добрейшей души человек был.
Костя навзрыд заплакал.
А мать, прерывая свой рассказ всхлипываниями, продолжала:
— Утром согнали нас на площадь. А там уже виселицы наготове, — она содрогнулась от страха и жалости. — И вот привели их, сердечных, измученных, избитых, окровавленных. А впереди всех, опираясь на палочку, идет наш Назар Степанович. Стали на него надевать петлю, а он оттолкнул палача и громко так крикнул нам: «Прощайте, люди советские! Не бойтесь злодеев, бейте их без жалости!..» Тут его схватили и… — мать, не закончив свой рассказ, забилась в неудержимых рыданиях.
А Костя, словно окаменев, сидел у стола и не замечал, как крупные слезы одна за другой падали на скатерть.
Всю жизнь будет помнить он своего любимого учителя, отдавшего жизнь за Родину. И никогда не уйдут из памяти его слова:
«Помни: все мы делаем большое дело для Родины. Она этого никогда не забудет. Прощай!»
— Прощай! — прошептал Костя и поднял руку, как бы давая клятву быть стойким и смелым пионером-ленинцем.
Провокация
Медленно тянулись недели и месяцы в городе, захваченном чужеземцами. Трудно жилось Ковальчукам. Терпели нужду, голод и холод и ждали, ждали, когда ж вернутся советские войска, когда они прогонят ненавистных гитлеровцев с украинской земли. Но ничто еще не предвещало близкого наступления этого желанного дня. Бои шли где-то далеко, радио хвасталось победами гитлеровской армии и уверяло, что в ближайшие дни падет Москва, и тогда Россия покорится и сдастся на милость победителей. Костя не верил этому, он помнил, как убежденно сказал ему однажды покойный Назар Степанович:
— Не видать фашистам Москвы.
После казни Назара Степановича и его товарищей к Косте никто больше не приходил. И от Остапа Охрименко не было никаких вестей. Мать, вернувшаяся на днях из Камышевки, сообщила:
— Кузнец-то, Панас Карпович, оказывается, тайную работу вел. Вот тебе и нелюдим, и кто бы подумал!
— А что с ним? — заволновался Костя.
— С ним-то? — переспросила мать. — А ничего, слава богу! Хитрющий старик оказался. Сказывают, пришли ночью гестаповцы, а его и след простыл. Какой-то хороший человек предупредил, должно быть.
Костя был очень рад, что старому кузнецу удалось избежать гибели. Но он-то теперь остался совсем один. И тут же мальчик подумал: «Нет, я не один. Со мной знамя, которое я должен сберечь». Костя понял, что он как бы остался на ответственном посту с важным заданием.
Лето было на исходе. Скоро наступит осень, начнутся дожди, а потом и зима нагрянет. Тоскливая пора, тяжелое время. Костя сидел на скамье под вишней, глубоко задумавшись.
Стукнула калитка, и в садик вбежал запыхавшийся соседский мальчик Митя.
— Смотри-ка, смотри! — и он протянул Косте отпечатанную в типографии листовку на русском и украинском языках. — У нас в Куреневке школа открывается. Понимаешь?
Костя внимательно прочитал листовку. В ней извещалось, что с согласия властей в городе открываются школы для обучения украинскому и русскому языкам; дети, желающие учиться, должны явиться на регистрацию 1 сентября 1942 года к 5 часам дня. Далее сообщались адреса школ, куда следовало собираться. В числе прочих был указан и адрес Куреневской школы.
— Ну, что скажешь, Костя? — радостно заговорил Митя. — Здорово, а? Учиться будем, понимаешь?
— Брехня
