в хату. И опять потянулись длинные, тоскливые дни, полные страха и лишений.
Взрыв
Февраль 1943 года.
Неожиданно над Киевом разразилась сильнейшая снежная буря. На улицах Куреневки намело глубокие сугробы. Костя лопатой расчищал дорожку от хаты до калитки. Мать ушла с утра на рынок продавать вещи, чтобы купить чего-нибудь съестного. Часа через три она вернулась возбужденная.
— Костенька! В городе вывесили траурные флаги.
Сын удивленно спросил:
— Умер, что ли, кто из главных фашистов? А что говорят?
— Шепчутся, будто под Сталинградом наши окружили и разбили большую армию фашистов.
Костя радостно захлопал в ладоши.
— Вот это здорово! Значит, врут фашисты, что везде побеждают. Подожди, придет время, и Киев освободят.
Он сразу повеселел от этой радостной новости.
А в конце марта случилось еще одно событие. Уже начало теплеть. Снег с каждым днем все больше подтаивал. Еще одна трудная зима осталась позади. Однажды мать с Костей засиделись допоздна. Разговаривали, вспоминая прошлое хорошее время, вместе, мечтали о том дне, когда кончится это тяжелое лихолетье и в городе снова установится родная Советская власть. Костя с печалью замечал, что мать сильно постарела, в ее черных волосах проступала седина. Сам он похудел, вытянулся и заметно повзрослел.
— Ничего, мама, — утешал он, — вернется еще хорошая жизнь.
— Дай-то бог, — вздохнула Пелагея Федоровна и вдруг умолкла.
В дверь хаты тихо постучали. Они прислушались, встревоженные. Снова тихий стук. Мать приоткрыла дверь.
Костя из-за плеча напряженно вглядывался в темноту.
— Кто тут? — испуганно спросила мать.
— Это я, Федоровна, — услышали они знакомый голос Остапа Охрименко.
— Батюшки! — ахнула мать. — Да что с тобой?
— Ничего страшного. Помоги мне встать. А ты, Костя, выгляни на улицу, не увязался ли кто за мной?
На улице было пустынно. Когда Костя вернулся в хату, мать перевязывала старому токарю рану. Нога была прострелена насквозь чуть пониже колена. Охрименко морщился от боли, но терпел. Наконец, перевязка была окончена.
— Ну, как, все спокойно? — спросил Остап.
— На улице никого нет, — ответил Костя.
— Значит, счастливо удрал, — радостно вздохнул Остап. — А все-таки, Федоровна, надо бы меня куда-то запрятать от греха, пока нога не заживет.
— Мама, а если дядю Остапа в погребе спрятать, — предложил Костя.
— И то верно, — согласилась мать, — в погребе будет безопаснее.
— Тогда ведите меня скорее в погреб. Буду, как суслик, прятаться в норе, — пошутил Охрименко. — Только, Федоровна, чур — молчок. Вы меня не видели и знать ничего не знаете.
— Да что ты, Остап Терентьевич, — обиделась мать. — Али я не советский человек? Да хоть режь меня — ни слова не вымолвлю.
— Извини, пожалуйста, — оправдывался смущенный Охрименко. — Это я по привычке. Знаю, что вы люди надежные, не подведете.
В погребе быстро устроили постель и уложили на нее старого токаря.
— Отдыхай спокойно, Остап Терентьевич, тут тебя никто не побеспокоит, — сказала мать.
— Спасибо! — поблагодарил Охрименко. — А ты, Костя, посиди немного, со мной.
Когда они остались вдвоем, Охрименко приподнялся на локте.
— Опять тебя, Костенька, приходится тревожить, но иначе нельзя. Сам видишь, что я пока никудышный ходок. А дело неотложное.
— Я, дядя Остап, на все согласен, — горячо сказал Костя.
— Спасибо, Костенька. Ты настоящий пионер. Герой!
Костя покраснел от похвалы.
— Так вот какое тебе задание будет, Костенька, — продолжал Охрименко. — Пойдешь завтра после обеда на Бессарабку. Там в съестном ряду найдешь женщину, которая будет торговать котлетами. Ты ее спросишь: «А фаршированные кабачки есть?» Она тебе ответит: «Придется подождать лета, тогда и кабачки будут». На это ты ей скажешь: «Мне ждать некогда, дайте котлетку, только поподжаристее». Ты скушай котлету, а потом отойди от нее, но крутись тут же, неподалеку. Когда она отторгуется и пойдет домой, издали иди за ней. А там она уже даст тебе знак, что дальше делать. Но будь осторожен, на шпиков не нарвись.
— А как я ее от других отличу? Ведь там не одна она будет торговать.
— Молодец! — снова похвалил Охрименко. — Голова у тебя работает. Эта женщина будет одета в черный полушубок, подпоясанный желтым шарфом. На ногах: галоши, на голове зеленая шаль. А на столе у нее будет стоять пустая бутыль с отбитым горлышком. Ясно?
— Ясно!
— Тогда иди, отдыхай. А завтра — за дело.
Костя на минуту замешкался. Он хотел было рассказать Охрименко о знамени, но тут же одумался, вспомнив строгий наказ погибшего командира. «Раз командир запретил говорить об этом до прихода наших, значит, нельзя», — подумал он и пошел к выходу.
Утром по улицам поселка несколько раз взад-вперед промчались мотоциклисты. «Ищите, ищите, — подумал Костя, — черта с два найдете». После обеда он направился на Бессарабку.
Все вышло очень удачно. Часа через два Костя издали шел за невысокой пожилой женщиной в черном полушубке. На углу переулка она остановилась и опустила свою поклажу на землю. Будто только теперь заметив идущего следом Костю, крикнула ему:
— Мальчик! Помоги донести вещи. Я тебе заплачу.
Костя молча взял тяжелую корзину. Вскоре они свернули в переулок, а затем вошли во двор. Миновав сарай, юркнули в маленький огород и оказались возле ветхой избушки. Женщина трижды, с перерывами, постучала в окошко. Дверь открылась, в ней показался плечистый парень в потемневшей спецовке. Увидев женщину, он улыбнулся и вопросительно посмотрел на Костю.
— От богомольца, — коротко сказала женщина и тут же оставила их вдвоем.
А вечером, когда стемнело, Костя привез парня к Охрименко. Старик обрадовался и крепко пожал парню руку.
— У вас все в порядке? — спросил он.
— В порядке. Мы за тебя очень боялись. Наши видели Петруся, убитого возле оврага, а ты исчез. Думали, что в гестапо попал.
— Ну, не так-то сразу, — усмехнулся Охрименко. — Была маленькая стычка. Петрусь, как было условлено, задержал их, а я утек. Подранили только меня, придется несколько дней отлеживаться. Петруся вот жаль, хороший человек был.
Наступило горестное молчание. Пользуясь паузой, Костя хотел было уйти, чтобы не мешать разговору, но Охрименко удержал его.
— Останься, Костя, — сказал он. — Ты человек свой, проверенный. Может, еще понадобишься.
Костя остался. Но из последующего разговора он, по правде сказать, мало что понял. Охрименко спросил:
— Ну что, выяснили?
— Точно известно, бал будет через три дня.
Парень достал из кармана листок бумаги и развернул его. На нем карандашом был нарисован какой-то план.
— Вот здесь, — указал он жирный крест в центре плана.
— Ага, — удовлетворенно хмыкнул Охрименко, рассматривая план, — значит, отметим день рождения господина Гитлера.
— Надо бы.
— Обязательно отметим. Как же иначе? — усмехнулся старик и тут же добавил уже серьезным тоном: — План должен был доставить я, но, сам видишь, — не
