Читаем без скачивания Марсианский стройбат (Войны Марса) (СИ) - Михаил Белозеров

***

Те, кто сидели в домике за дощатым столом, больше всего походили на едоков картофеля с картины Ван Гога. Вовка Жуков когда-то ходил в дом творчества, бывший пионерский, и кое-что на своём коротком веку видел. Такие же мрачные, изнуренные, и руки, разбитые тяжёлой работой. А главное – зверские лица! А почему у марсиан должны быть другие лица? – успел подумать Вовка Жуков. Это же Марс! Именно таким я его себе и представлял!

Было их пятеро: пожилая пара, пара помоложе и девочка в чепчике и длинной юбке. Генацаревский почему-то отметил, что такую одежду на Земле носили то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом веках. Но это была, конечно, не Земля, да и существа – не люди, а белые мураны с масками из минеральных веществ на неандертальских лицах. И сплошь рыжие. У молодой женщины волосы более светлые – почти цвета пшеницы. Старшая из женщин разливала что-то похожее на кофе в чашки. Над потолком тускло горела керосиновая лампа.

Не успел Генацаревский всё это осознать, как стекла в окне над столом разлетелись вдребезги и ситуация изменилось мгновенно. Мураны вскочили, крича, и стали метаться, мешая Генацаревскому и Вовке Жукову отбиваться от шершней.

К их чести первую и вторую волну насекомых они положили всю. Жора даже умудрился сбить десяток другой пикой на пол и раздавить тяжёлым сапогом скафандра. Ещё столько же он просто смахнул с себя перчаткой ещё то того, как они выпустили свои жала. Но основную работу проделал неожиданно шустро Жуков, несмотря на то, что на нём повисли мураны, норовили свалить на грязный, заплеванный пол. Делали они это не намеренно, а от страха.

Во всеобщей сумятице, Вовка Жуков вовремя успел повернуть кран и направить раструб на окно. Столб пены ударил навстречу полчищам шершней. Они и сползали, вереща, на пол вместе со стеклами, занавесками и рамой. Старший из муранов прыгнул, не разобравшись, на Жору Генацаревского, должно быть, приняв его в скафандре за немарсианское чудище. Рука у Жоры с пикой дрогнула, и пара штук прорвавшихся шершней впились в спину мурана. Не успел Жуков отбить первую атаку, как на него с рычаньем налетел молодой муран и ударил кухонным ножом. Но и этот муран был укушен сразу тремя шершнями. При этом его лицо даже сквозь желтую минеральную маску посинело, стало почти чёрным от прилившейся крови.

Дальнейшее Жора Генацаревский помнил фрагментарно: он то прыгал, как заяц, в горах пены, то прикрывался столом, то махал пикой не хуже, чем шпагой. Мураны куда-то то ли провалились, то ли испарились, да и не до них было в этой суете. Жуков знай себе от души поливал пеной злосчастное окно. Шершни лезли, что называется, очертя голову. Их трупы хрустели под ногами, как грецкие орехи. В условиях относительно низкого давления пена из огнетушителя заполнила практически всю комнату. Шершни, лишенные возможности летать, барахтались, как в паутине. Цукуба выпускала всё новые и новые отряды насекомых.

И наверное, Жора с Жуковым отбили все атаки и, даже сгоряча, быть может, захватили бы цукубу. По крайней мере, подобная мысль мелькнула в голове у каждого из них, но ОВП-8 издал, похожий на предсмертный хрип, звук и выплюнул напоследок из раструба жалкий ком пены.

Шершни, словно сообразили, что у людей больше нет оружия, и новой неукротимой волной ринулись в окно.

– Бежим! – диким голосом закричал Генацаревский.

Уж как он боялся, уж как он нёсся. Вовка Жуков бросил бесполезный огнетушитель. Они, словно пробка из бутылки, вылетели из дверей вслед за женщинами-муранами, которые куда-то исчезли, и врезались лбами в цукубу.

Жора Генацаревский не стал разбираться, почему она лежит на земле рядом с домиком, может, отдыхает, а может, подыхает, кто её знает, и ткнул её пикой что есть силы. Цукуба дернулась. Из круглого отверстия вылетел единственный шершень, которого Вовка Жуков ловко раздавил на себе и тоже пощекотал цукубу пикой. Цукуба сделала попытку взлететь.

– Попалась! – радостно завопил Жора Генацаревский и схватил цукубу за правый плавник-стабилизатор.

Цукуба рванулась, словно живая, словно рыба, попавшаяся на крючок. Она приподняла переднюю часть корпуса, намереваясь взмыть под невидимый потолок, но Жуков тоже подналег – только на левый плавник-стабилизатор. Несколько секунд они боролись с цукубой, наконец, она словно лишившись чувств, бессильно опустила плавники. Затем её пронесло: задняя часть брюха открылась и оттуда вывалилось содержимое желудка. Генацаревского, который стоял ближе, едва не вывернуло следом. Желудок отказался слушаться. Рот наполнился вязкой слюной. Генацаревский откинул шлем, и его вывернуло следом за цукубой. Он тут же вернул шлем на место, забыв вытереть рот, и сделал открытие – в пещере присутствовал воздух, потому что он сделал невольный вдох и не умер.

Между тем, Жуков зря что ли был поэтом – воображение у него работало, как корабельный хронометр. Не долго мудрствуя, он полез сквозь экскременты в живот цукубы и, не обращая внимания, на то, что внутри было скользко и мерзко, стал карабкаться вперёд.

Цукуба попыталась стыдливо прикрыть заднюю часть, но следом за Жуковым нырнул Жора Генацаревский, орудуя пикой, как ледорубом.

Если бы они были без скафандром или даже надумали откинуть шлемы, то им не за что не удалось проникнуть в цукубу, потому что цукуба была синтезом биологического и механического существа, и в желудке у неё дышать было невозможно.

Жора Генацаревский уже замахнулся, чтобы добить цукубу изнутри, но Вовка Жуков закричал:

– Стой! Ты что?! Сейчас взлетим!

Цукуба действительно приподняла верхнюю часть, но вдруг завалилась вначале на правый бок, затем – на левый, и Жора Генацаревский прокомментировал, переживая приступ тошноты:

– Ага… – перекатываясь в брюхе, как в толстой перине, – как же, взлетим!

С цукубой творилось что-то неладное: она то рвалась вверх, то кувыркалась, как рыба в неводе.

Но Жуков проявил дальновидность:

– Взлетим, бригадир, и нам сам чёрт не брат!

Но взлететь они сразу не смогли. Их качало и швыряло. Генацаревского тошнило всё сильнее и сильнее. Он вспомнил, что у него слабый вестибулярный аппарат, и крепче стиснул челюсти, прекрасно понимая, что шлем нельзя откидывать ни при каких обстоятельствах. Поэтому он только ползал следом за Вовкой Жуковым, в надежде, что цукуба в конце концов успокоится. Он даже готов был её убить, но когда Жуков, сунулся в какую-то щель кровавого цвета, полез следом, не очень-то орудуя пикой.

Должно быть, он миновал что-то вроде огромных жабр. Но следующий орган ему был неизвестен. И только путем аналитических рассуждений Жора пришёл к выводу, что это соты – просто огромные соты, каждая из которых открывается наружу. Ага, многозначительно подумал он, вот, где шершни сидели.

– Чего ты валяешься? – произнёс Жуков. – Мы так сто лет не взлетим!

– Ну так-х-хх… – промямлил Жора и поднялся. – Что надо делать-то?

На мгновение он забыл, что является бригадиром и наделен властью.

Их уже не качало, зато цукуба, похоже что-то жевала. Слышался скрежет то ли зубовный, то ли работала дробилка.

– Иди сюда… – Жуков приоткрыл белую складку, из-за которой бил свет.

Молодец, поэт, подумал Генацаревский, приходя в себя, и заглядывая туда, указывал Жуков.

Одни из крикунов кормил цукубу личинками шершней – огромными розовыми толстыми червями, засыпая из прямо в пасть из бумажного куля. Цукуба со вздохом пожирала содержимое и кажется, даже причмокивая, набиралась сил. Второй крикун, сидя в кабине, дергал цукубу за усы, растущие сверху и снизу, как показалось Генацаревскому, огромных губ, стараясь удержать цукубу от раскачивания.

Генацаревский впервые увидел перед собой крикунов. Чутье ему подсказало, что это враги – то ли фашистский шлем подвёл, то ли вид у крикунов был устрашающий – оскаленный, только Жора, выскочил из-за белой складки, схватил крикуна за ноги и сунул головой в пасть цукубе – так на всякий случай. Не доверял он после шершней местной флоре и фауне. Цукуба сжевала крикуна с таким же аппетитом, как и розовых личинок шершней. Крикун даже пискнуть не успел. Но ничего этого ни Генацаревский, ни Вовка Жуков не видели, потому что вступили в бой со вторым крикуном и, не дав ему насладиться пением, то бишь криком, насадили его на свои пики. Крикун пару раз дернулся, попытался исторгнуть из себя пламя, но, видать, пики повредили у него жизненно важные центры, и он безвольно обвис. Впрочем, ни Генацаревский, ни Жуков даже не подозревали, что крикун может ожить, что внутри него уже идёт восстановительная работа «умной пыли». На всякий случай они не стали искушать судьбу и отправили крикуна следом за первым в пасть цукубы, которая радостным вздохом облегчения – нравились цукубе крикуны, и она легко взлетела.

***

Она снова ему снилась – ощущение неощутимого. Воспоминания! Самое-самое начало роман. Предтеча. Предисловие. Ощущение открытия нечто большего, чем ты готов понять! Вот, что его захватило. А ещё ощущение вечного счастья. Блаженство!