Лекции эти сделали его известным в Америке. Я настаивал, чтобы он лекцировал и здесь. — В течение разговора зазвонили ко всенощной — звал в Церковь, — «Нельзя», — говорит, — «нужно на бал (кажется) в Американское Посольство». Ну и Господь с тобой!
Во время всенощной прибыл Архиепископ Дионисий. Но на литию и на Евангелие не выходил.
После всенощной мы ему, у о. Сергия в комнате, предложили ужин. После он, между прочим, пропел тропарь Крещения, — как хорошо! Особенно не могу я забыть „καιπνευμα!“»
6/18 января 1894. Четверг.
Богоявление.
Утром Архиепископ Дионисий смотрел вместе со мною совершавшееся крещенье в соборной крещальне. Потом продиктовал свою проповедь мне и Мии, диакону; диктовал по–английски, Мии записал по–японски.
Литургию служил вполне внушительно и важно. Проповедь сказал после Евангелия. И что за красота была позитуры, жестов, движений голоса. Только греки могут так! Одно только лицо понимало его речь — гречанка, жена секретаря Французского Посольства Casenave. По окончании Мии перевел, то есть прочитал то, что записал до обедни. Все продолжалось более часа; так что кончено было в три четверти двенадцатого, и я отказался говорить свою приготовленную для запричастной проповедь, потому что было бы слишком долго. — Но прежде того Архиепископ пропел (перед каждением, по входе в алтарь) тропарь Крещения, и опять я чуть не разрыдался, слушая трогательное греческое пение.
На водосвятие мы вышли вместе. Молитву я читал по новому переводу, очень понятному.
Сослужение наше будет полезно Церкви в том отношении, что католики, вероятно, перестанут клеветать на нашу Церковь, будто она совсем не то что греческая; так что не иначе называют нас, как «[…]», — что греки–де не признают нас за христиан.
После литургии был чай — для Архиепископа и всех сослуживших и академистов вместе. Архиепископ Дионисий пропел, между прочим, еще несколько тропарей — из вчерашней вечерней службы. — После обеда христиане попросили Архиепископа сняться в группе. Снято было, с Архиепископом в центре, три группы: христиан семинаристов, Женской школы, потом еще Архиепископ в Соборе. Он обещался эти фотографии представить Греческой Королеве (Ольге Константиновне).
7/19 января 1894. Пятница.
Архиепископ Дионисий ночевал в Миссии. Утром Mr. Casenave приехал за ним и повез показать замечательные места в городе. После обеда я ездил с ним для того же: видели наш храм в Коодзимаци, где ныне священствует о. Павел Савабе; не застали его дома; маленькая Церковь Архиепископу очень понравилась. Осмотрели Синтуистский храм на Кудай–Заку, город с двенадцатиэтажной башни в Асакуса, храм Асакуса. Вечером Архиепископ отправился в Йокохаму, намеревался завтра уехать в Гонгонг.
Он обещался прислать сюда оливковое масло своего производства с Занте. Обещался прислать своего сочинения «Объяснение на литургию».
Я подарил ему золотой […], шила Анна, дочь о. Павла Сато.
Провожали Архиепископа Дионисия о. Павел Савабе, пришедший благодарить его за сегодняшний визит; о. Роман с детьми и матерью и прочие. Я послал Андрея — звонаря — свезти его облачения и проводить его до квартиры в Йокохаме.
14/26 января 1894. Пятница.
О. Феодор Быстров прислал известие о смерти о. Анатолия 28 ноября (10 декабря) 1893 года в Петербурге, в госпитале в бессознательном состоянии. 3 декабря старого стиля отпет он был в Духовной Церкви Александро–Невской Лавры и погребен на лаврском кладбище. Завтра за литургией и панихидой помолимся и здесь о нем — дано знать и в другие Церкви о его кончине, чтобы помолились. Упокой, Господи, его душу! Потрудился здесь много и пострадал много от своей тяжкой болезни! Уехал он отсюда в день Благовещения 1890 года. Приехал первоначально в Японию в начале 1872 года.
8/20 июня 1894. Среда.
Сегодня в два часа дня было такое землетрясение, какого я не видал за все время жизни в Японии. На колокольне в Соборе погнуло крест; в перилах крыльца на нижнюю площадку сломало четыре балясины чугунных; в крыльце выдвинуло один камень; в алтаре опрокинуло один запрестольный семисвечник; лампадки, впрочем, упали на […], — ковер не пострадал; в ризнице кое–где осыпалась известка с карнизов. В Женской школе и Семинарии полопалась штукатурка на стенах. Это, впрочем, и все наши изъяны; самый большой и убыточный — погнутие креста. Да дети перепугались, особенно в Женской школе. Но в городе немало и смертей, по–видимому; в соседней школе одному ученику упавшим чем–то прямо отделило голову от туловища; другого сильно ранило. В Рокумей–квай упавшим подъездом раздавило кучера и лошадь.
Завтра газеты, вероятно, принесут немало других несчастий.
Опять подземные удары, когда пишется это, в десятом часу вечера. Даже страшно! Храни, Господи, от дальнейших несчастий!
19 сентября/1 октября 1894. Понедельник.
Япония — золотая середина. Трудно японцу воспарить вверх, пробив толстую кору самомнения. Послушав иностранных учителей и инструкторов по разным частям, атеистов, что–де вера отжила, а коли держать что по этой части, так свое, они возобновили синтуизм, хранимый теперь Двором во всей его точности; послушать некоторых недоверков–иностранцев, что буддизм выше христианства, и посмотреть, хоть и с насмешкою, как сии иностранцы (Олькот и подобные) кланяются порогам буддизма, они вообразили, что христианство им совсем не нужно, неприлично. И ныне плавают в волнах самодовольствия, особенно многоводных благодаря победам над китайцами (три победы одержали), — и нет границ их самохвальству! Интересную коллекцию можно составить из текущих статей ныне, доказывающих, как дважды два, что японцы — первейший народ в мире по нравственности (ибо–де из бескорыстной любви к Корее воюет с Китаем и прочее). — Нахлобучили, вероятно, не на малое время на себя шапку европо–американского учительства по предмету атеизма и вражды к христианству. Горе — золотая середина! Она еще большее препятствие к истинному просвещению, в высоком значении, чем низменность! Что может быть хуже презрения и вреднее гордости! А она — символ пошлого самодовольства. Оттого и в христианстве ныне — что за сброд бедности, отребья! Из двухсот служащих ныне Церкви японцев, я, по совести — не знаю ни одного, который бы не служил из–за пропитания. Как грустно такое голое знание! А как избежишь его! Утешался я когда–то Павлом Ниицума, а что из него вышло? Зачем же глупо самообольщать себя! — Что–то есть здесь, но это что–то такое неуловимое, что я не вижу ни в ком и ни в чем ощутительного выражения его. Оо. Савабе, Сато… что за дряблость, апатия, лень, и ко всему этому невообразимая гордость! Академисты — наемники недобросовестные, исполнители бездушные, — все–все помешано на одной плате!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
