А ведь здесь есть трещины и по десять метров шириной. Стало ясно, что машину самим не вытащить. Принято решение идти обратно пешком, пока не стало совсем темно. Идём по едва различимым следам. На небе густые облака и теней не видно. Были минуты, когда не было видно ни следов, ни огней Мирного, ни каких-либо ориентиров. Кругом лишь белая мгла.
День сто восемьдесят пятый. После обеда я до ужина сидел на метеостанции. Покрывал тепломеры составом, чтобы уменьшить их нагрев от солнечных лучей: поверхность, свежеокрашенная белой масляной краской, посыпается сверху слоем окиси магния, так, чтобы он прилип равномерным слоем.
Вечерами, если хорошая погода, мы каждый день прогуливаемся. Идём медленно, как когда-то, гуляя, ходили на Большой земле. Правда, это здесь не всегда удаётся. Часто кто-нибудь из нас летит вниз головой в незаметную в темноте яму или на пути встречается гладкий и твёрдый от ветра снежный вал, и мы ползём на него на четвереньках, подталкивая друг друга. Снова берёмся за руки и идём гулять по «приморскому бульвару» вдоль барьера.
Сейчас наблюдается явление, которое, говорят, часто бывает и у нас на Севере. Над Мирным ярко горят огни, и от каждого вверх тянется чёткий светящийся след. Кажется, будто десятки прожекторов устремили свои столбы света в зенит и замерли.
ПОСЛЕ ПОЛЯРНОЙ НОЧИ
Июль не для всех значит "лето"
Счастье, что человек не может видеть в зеркале своего внутреннего "я" после полярной ночи, он бы, наверное, потёр зеркало рукавом, считая, что оно затуманилось…
Д. Гиавер. «Модхейм. Два года в Антарктике»
День сто девяносто третий. Начался новый месяц — июль. Проживём его, и будет уже весна.
Сегодня занимался заготовкой воды. Процесс этот весьма сложный. Сначала надо вырезать из снега кирпичи, а снег здесь такой, что его едва пилит пила. Самое же трудное — проделать первую щель, куда можно было бы эту пилу вставить. Дальше трудность только в том, чтобы выковырять первый надпиленный квадрат и дотащить неподъёмную дуру до люка. Конечно, погода верна себе. Пурга и снег.
Куски снега так тверды, что, когда куб весом килограммов 30-40 бросаешь в люк с высоты два метра, он почти не раскапывается. Наоборот, он ломает все на своём пути. Положенный в бочку с подключённым нагревателем снег быстро тает.
День сто девяносто пятый. С утра занялся подготовкой и установкой тепломеров в шурфе на метеоплощадке. Перенёс в шурф все необходимое, сверху накрыл его фанерой, сделал дверь-крышку, провёл свет и телефон. И вот уже в моей ледяной пещере светло как днём. Ярко блестят громадные, невиданные на Большой земле снежинки на крыше. Странно, сейчас ведь июль, а я сижу в ледяной берлоге шириной метр и длиной два, а над ней ревёт ветер.
После обеда мне домой позвонил Савельев. Станция Восток прислала тревожную радиограмму. Они протаяли скважину глубиной пятьдесят метров, но в последние дни подъем снаряда занимал до четырех часов, так как её сверху забивало инеем от конденсирующихся паров воды. Сейчас вот уже десять часов подряд они безуспешно пытаются поднять бур через пробку, образовавшуюся где-то на глубине сорок метров. Часа два до ужина продумывали ответ и советы для Востока, но вечером когда пошёл на рацию, то узнал неприятность: термобур не удалось протащить через пробку, он оторвался и упал вниз, теперь его труднее достать, да, пожалуй, и протаять скважину дальше будет невозможно.
День двести первый. Первую половину дня спал, так как ночью сон не шёл. После обеда пошёл в шурф, быстро, пользуясь телефоном, проверил концы проводов, связавшись с людьми на другом их конце, и занялся установкой тепломеров. Прошли часы, усилился ветер, началась пурга, а я все работал. В шурфе уже плохо проглядывалась противоположная стенка сквозь плотную пелену спёртого холодного тумана. Стало тяжело дышать, и я решил кончить работу, но вдруг понял, что заставило меня это сделать. Абсолютная тишина в шурфе. Ни ветра, ни шороха позёмки, лишь густой туман да люк с зализанными надувом краями. «А ведь, кажется, меня засыпало…» Пробую головой и плечами открыть люк — не поддаётся, и тут только я соображаю, что единственную связь с ребятами — телефон я выбросил на крышу шурфа, он здесь, в двух метрах, но, чтобы до него добраться, надо открыть люк, то есть сделать самое трудное. Потихоньку-потихоньку, а люк я всё-таки открыл.
Сейчас, ночью, уже начало 9 июля, дня рождения Андрея. Он перебирает подарки, присланные из дома (он их не открывал раньше). Я заставил его плясать и вручил письма Жени, его жены. Конечно, он был счастлив. На шум из соседней комнаты пришёл голый Серёга, и мы проговорили до двух часов ночи.
С утра я, Серёжа и магнитолог Николай Дмитриевич Медведев ушли в наряд, то есть отправились копать траншею у электростанции. Дело в том, что в бане под полом накопилось много воды. Для её удаления требовалось во льду сделать траншею глубиной в метр, додолбить до снега, в который может просачиваться вода. Работали до обеда во льду из старой мыльной воды, обмылков бани.
После обеда продолжали, несмотря на пургу, вгрызаться в вонючий лёд. Кончили работу в пять, когда стало ясно, что до чистого снега всё равно не доберёмся. Надо взрывать. В награду за работу Василий Иванович Жарков — наш «банщик-механик-водитель» — подтопил баньку, и мы хорошо помылись. Поужинали — и домой. Ведь у Андрея день рождения. Начало его было таким же, как всегда, вот только больного Вадима пришлось вести под руки, болит нога.
День двести шестой. Вот уже шесть дней как нет связи с Большой землёй. Идут какие-то гигантские магнитные бури. По ночам горят странные кроваво-красные пятна полярных сияний. Мы раньше никогда не видели красных сияний. Первый раз было даже жутковато. Казалось, что где-то горят большие города.
День двести седьмой. С утра получил задание работать все на той же «бане». Андрей взрывами пробил траншею, и теперь мы её закладывали сверху листами железа. Работа лёгкая и к обеду её закончили. Погода стоит прекрасная, светит солнце, ясно, ветер 10-15 метров в секунду, но мы давно привыкли к такому. После обеда на метеостанции установил автоматическую аппаратуру записи показаний тепломеров и термометров в шурфе и сделал присоединения.
Нигде нет такого твёрдого снега, как в Антарктиде. Снег здесь можно «копать», лишь разбивая его топором или выпиливая пилой. Лопата отскакивает и только звенит. Ещё ни разу не становился на лыжи, да и невозможно. Поверх этого каменного снега стоят, как ящерицы, поднявшие голову, большие и малые заструги, такие же твёрдые, как сам снег.
