— Подумай обо всем как следует, — быстро сказал отец Флэттс. — Сейчас ничего решать не надо. Пока все останется между нами.
Заккес пытался проглотить стоявший в горле ком. Неожиданно кабинет со множеством книжных полок стал медленно кружиться перед его глазами. Он все еще не мог поверить в то, что слышал. Слишком удачно все складывалось. Образование. Карьера, пусть и не такая, о которой он думал. Возможность путешествовать по свету, увидеть дальние страны, о которых он так долго грезил. И, может быть, Фиби станет его женой. Могло осуществиться все, чего он так страстно желал, к чему так стремился.
Зак ощутил, как в его душе шевельнулось новое, не испытанное ранее чувство всеобъемлющей любви. И это случилось с ним, никогда не отличавшимся особой религиозностью. Случайно ли это или судьба? А может, это была воля Господня? Возможно, очень возможно.
Перед тем как проводить Заккеса, отец Флэттс отвел его в сторону.
— Запомни, — его голос звучал доверительно и в то же время в нем слышалось наставление, — в спешке ничего не решают. Обдумай все хорошенько, прежде чем дать окончательный ответ. А сейчас иди домой и постарайся как следует выспаться.
На следующий день преподобный Флэттс приехал на ферму Хоувов, чтобы поговорить с Ната-ниэлом.
Натаниэл прекрасно понял причину приезда святого отца. Он сделал знак маленькому толстяку следовать за собой и увел его от яркого солнечного дня в душный и сырой полумрак дома. Единственную комнату перегораживала ветхая занавеска, воздух был спертый, тяжелый.
Натаниэл полез в буфет, достал фаянсовый кувшин с муншайном[5] и поставил его на грубо сколоченный кухонный стол. Он стал открывать кувшин, и пробка громко хлопнула. Натаниэл налил до краев две глиняные кружки и сел к столу. Его преподобие тоже сел. Снаружи доносился стук топора: это Зак колол дрова у сарая.
Натаниэл почти осушил свою кружку, когда заметил, что гость не отпил ни глотка.
— Не доверяю тем, кто не пьет, — сказал он коротко, указывая на кружку священника.
Его преподобие видел, что Натаниэл буквально сверлил его взглядом. Отец Флэттс поднял свою кружку и, поморщившись, отхлебнул из нее немного. Его передернуло. Напиток был очень крепок, прямо обжигал. Его преподобие никогда не пил крепких напитков, но тут он побоялся обидеть хозяина. Кроме того, он хотел расположить к себе Натаниэла, чтобы миссия, с которой он приехал, завершилась успешно.
«Прости меня, Господи», — каждый раз повторял про себя священник, делая глоток.
Некоторое время они сидели молча. Натаниэл пил большими глотками, отец Флэттс отхлебывал понемногу из своей кружки, Натаниэл заметил, что жидкость в кружке гостя совсем не убавляется, и нахмурил брови.
— Вы совсем не пьете, — укоризненно сказал Натаниэл. — Смелее, святой отец, пейте, как подобает мужчине. Не бойтесь, ничего не случится.
Отец Флэттс закрыл глаза и допил кружку до дна. Он поперхнулся и зашелся в кашле, так что глаза выкатились из орбит.
Натаниэл похлопал его преподобие по спине, отчего глаза у того выпучились еще больше, и снова наполнил кружки.
— До дна, — приказал Натаниэл и сделал глоток.
Отец Флэттс завороженно следил, как Натаниэл одним духом осушил свою кружку. Потом он с ужасом понял, что ему нужно сделать то же самое.
«Прости, Господи», — снова сказал про себя священник и залпом выпил огненную жидкость. Во рту осталась неприятная горечь, в животе забурлило. Хозяин снова налил.
Его преподобие ощутил необычную легкость во всем теле. Никогда раньше не испытывал он ничего подобного. Неожиданно его прошиб пот. Он уже не чувствовал ни рук, ни ног. Комната медленно закружилась вокруг него, чего, однако, нельзя было сказать о Натаниэле: чем больше он пил, тем становился трезвее.
Наконец Натаниэл откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, словно уснул. Но это только казалось: он был весь натянут, как струна.
— Значит, вы приехали, чтобы забрать у меня мальчика?
Его преподобие не сразу нашелся, что ответить. Его учили владеть собой в любой ситуации, но в доме Хоувов он чувствовал себя как рыба, вынутая из воды. Никогда раньше не заходил он к ним в дом, поэтому сама атмосфера жилища подействовала на него удручающе. Все вокруг свидетельствовало, буквально кричало о крайней нужде, об отчаянных попытках удержаться на плаву. Отец Флэттс был просто подавлен этой печальной картиной, поэтому чувствовал себя еще более неловко. Одновременно он ощущал в себе решимость выполнить свою задачу. Изменив к лучшему жизнь хотя бы одного члена этой семьи, дав возможность Заку избежать нищенского существования, в конечном итоге можно было помочь всей семье вырваться из нужды. На это была воля Господа, в это свято верил отец Флэттс.
Неожиданно Натаниэл резко отодвинул стул и вскочил. Он прошел по заскрипевшим половицам к двери и, распахнув ее, громко крикнул:
— Сью Эллен!
Она не заставила себя долго ждать. Войдя, нервно вытерла красные, огрубевшие руки о грязный передник. Глаза у нее были тусклые, без блеска, а морщинистое лицо измученным.
— Его преподобие хочет есть!
Сью Эллен вымученно улыбнулась и вошла в комнату, протиснувшись мимо застывшего в дверях мужа.
— Не беспокойтесь, мадам, — слабо запротестовал отец Флэттс, язык у него заплетался. Его начинало мутить от одной мысли о еде. А когда он увидел, какую засаленную сковородку взяла Сью Эллен, он даже содрогнулся.
— Вы пришли к нам в гости и не должны отказываться поесть с нами, — упрямо буркнул Натаниэл. — Мой мальчик много раз обедал у вас в доме, теперь вы будете есть здесь, с нами.
Отец Флэттс кивнул и попытался изобразить на лице подобие улыбки. Он был бледен и отвратительно себя чувствовал, но пренебречь гостеприимством не мог, чего бы это ему ни стоило.
— Зак! — проревел в дверь Натаниэл.
Стук топора прекратился, и через минуту Зак появился в дверях, вид у него был взволнованный.
— Что, папа? — смущенно спросил он.
— Зарежь нам самую жирную курицу, ты знаешь какую.
— Да, папа, — сказал он неуверенно.
— И пошевеливайся, парень!
— Хорошо, папа. — И тут Зак встретился глазами с отцом Флэттсом. Ему было стыдно перед священником за бедность, в которой они жили, за грязь, что была вокруг: мать сильно уставала от работы в поле, и на дом ее уже не хватало, но хуже было то, что Зак знал, как готовила и сервировала стол миссис Арабелла. Здесь не было сверкающего фарфора, переходившего по наследству. Все было старое, обветшавшее от долгого пользования. Зак повернулся и быстро вышел.
Его поспешный уход не остался не замеченным для Натаниэла. Плечи его поникли, он как будто вмиг состарился; глядя вслед сыну, он чувствовал скорое расставание. Случилось то, чего он так боялся. Заккес уважал его преподобие больше, чем собственного отца. Хуже всего было сознавать, что он, Натаниэл, ничего не мог с этим поделать. Он не умел ни читать, ни писать. То, что было важно для Заккеса, было понятно его преподобию, а не ему, родному отцу. Вот он и потерял своего единственного сына.
