культурных факторов, имеющихся в обществе. В то же время развитие отдельной личности, позволяющее принять подобный ход событий и адаптироваться к нему, отстает от индивидуализации. У человека возрастает чувство одиночества и беспомощности, справиться с которым он может либо посредством подчинения социальным институтам, либо с помощью «спонтанной активности», то есть таких связей с окружающим миром, которые не предполагают отказ от его индивидуальности. К сожалению, в большинстве случаев он выбирает первый путь.
Капиталистические отношения, утвердившиеся в западном мире, усугубили положение человека. Чувства бессилия и изолированности, когда люди вынуждены обеспечивать чужие материальные цели, только усилились: «При капитализме экономическая деятельность, успех и материальная выгода стали самоцелью. Судьба человека состоит в том, чтобы способствовать росту экономической системы, умножать капитал — и не для целей собственного счастья, а ради самого капитала. Человек превратился в деталь гигантской экономической машины. Если у него большой капитал, то он — большая шестерня; если у него ничего нет, он — винтик; но в любом случае он — лишь деталь машины и служит целям, внешним по отношению к себе»[110]. Господство рынка привело к тому, что все сферы жизни пронизаны безразличием. Личности становятся лишь объектами манипуляций и инструментами достижения целей. Люди — товар, качества которого оцениваются и продаются на рынке услуг.
Как же люди преодолевают чувства одиночества и отчужденности, сопутствующие свободе? Фромм описывает несколько путей. Самый распространенный, при котором жизнь наполняется лишь автоматической деятельностью, не имеющей цели и результата, ученый обозначает как авторитарный механизм «бегства от свободы». Человек «отказывается от своей личности и связывает ее с какой-либо внешней силой для получения силы, недостающей индивиду». В данном случае у людей могут преобладать мазохистские и садистские тенденции. Мазохисты испытывают чувства собственной неполноценности, беспомощности, ничтожности. «Анализ людей, испытывающих подобные чувства, показывает, что, хотя сознательно они на это жалуются, хотят от этих чувств избавиться, в их подсознании существует какая-то сила, заставляющая их чувствовать себя неполноценными или незначительными. <…> Эти люди постоянно проявляют отчетливо выраженную зависимость от внешних сил: от других людей, от каких-либо организаций, от природы. Они стремятся не утверждать себя, не делать то, чего им хочется самим, а подчиняться действительным или воображаемым приказам этих внешних сил. Часто они попросту не способны испытывать чувство „я хочу“, чувство собственного „Я“. Жизнь в целом они ощущают как нечто подавляюще сильное, непреодолимое и неуправляемое.
В более тяжелых случаях, — а таких довольно много, — кроме тенденции к самоуничижению и к подчинению внешним силам, проявляется еще и стремление нанести себе вред, причинить себе страдание.
Это стремление может принимать разные формы. Встречаются люди, которые упиваются самокритикой и возводят на себя такие обвинения, какие не пришли бы в голову их злейшим врагам. Другие — больные неврозом навязчивых состояний — истязают себя принудительными ритуалами или неотвязными мыслями. У определенного типа невротиков мы обнаруживаем склонность к физическому заболеванию, причем эти люди — осознанно или нет — ждут болезни, как дара Божьего. Часто они становятся жертвами несчастных случаев, которые никогда бы не произошли без их бессознательного стремления к этому. Такие тенденции, направленные против себя самого, часто проявляются и в менее открытых и драматических формах. Например, есть люди, не способные отвечать на экзаменах, хотя прекрасно знают нужные ответы и во время экзамена, и после него. Другие восстанавливают против себя тех, кого любят, или тех, от кого зависят, совершенно неуместной болтовней, хотя на самом деле испытывают к этим людям самые лучшие чувства и вовсе не собирались говорить ничего подобного. Они ведут себя так, словно наслушались советов своих злейших врагов и делают всё возможное, чтобы причинить себе наибольший ущерб.
Мазохистские тенденции часто ощущаются как чисто патологические и бессмысленные; но чаще они рационализируются, и тогда мазохистская зависимость выступает под маской любви или верности, комплекс неполноценности выдается за осознание подлинных недостатков, а страдания оправдываются их неумолимой неизбежностью в неизменимых обстоятельствах.
Кроме мазохистских тенденций в том же типе характера всегда наблюдаются и прямо противоположные наклонности — садистские. <…> Можно назвать три типа садистских тенденций, более или менее тесно связанных друг с другом. Первый тип — это стремление поставить других людей в зависимость от себя и приобрести полную и неограниченную власть над ними, превратить их в свои орудия, „лепить как глину“. Второй тип — стремление не только иметь абсолютную власть над другими, но и эксплуатировать их, использовать и обкрадывать, так сказать, заглатывать всё, что есть в них съедобного. Эта жажда может относиться не только к материальному достоянию, но и к моральным или интеллектуальным качествам, которыми обладает другой человек. Третий тип садистских тенденций состоит в стремлении причинять другим людям страдания или видеть, как они страдают. Страдание может быть и физическим, но чаще это душевное страдание. Целью такого стремления может быть как активное причинение страдания — унизить, запугать другого, так и пассивное созерцание чьей-то униженности и запуганности.
По очевидным причинам садистские наклонности обычно меньше осознаются и больше рационализируются, нежели мазохистские, более безобидные в социальном плане. Часто они полностью скрыты наслоениями сверхдоброты и сверхзаботы о других. Вот несколько наиболее частых рационализаций: „Я управляю вами потому, что я лучше вас знаю, что для вас лучше; в ваших собственных интересах повиноваться мне беспрекословно“ или „Я столь необыкновенная и уникальная личность, что вправе рассчитывать на подчинение других“ и т. п. Другая рационализация, часто прикрывающая тенденцию к эксплуатации, звучит примерно так: „Я сделал для вас так много, что теперь вправе брать от вас всё, что хочу“. Наиболее агрессивные садистские импульсы чаще всего рационализируются в двух формах: „Другие меня обидели, так что мое желание обидеть других — это всего лишь законное стремление отомстить“ или „Нанося удар первым, я защищаю от удара себя и своих друзей“.
В отношении садиста к объекту его садизма есть один фактор, который часто упускается из виду и поэтому заслуживает особого внимания; этот фактор — его зависимость от объекта.
Зависимость мазохиста очевидна. В отношении садиста наши ожидания обратны: он кажется настолько сильным, властным, а его объект настолько слабым, подчиненным, что трудно представить себе, как сильный зависит от того слабого, которым властвует. И, однако, внимательный анализ показывает, что это именно так. Садисту нужен принадлежащий ему человек, ибо его собственное ощущение силы основано только на том, что он является чьим-то владыкой. Эта зависимость может быть совершенно неосознанной. Так, например, муж может самым садистским образом издеваться над своей женой — и при этом ежедневно повторять ей, что она может уйти в любой
