Читаем без скачивания Пелхэм, час двадцать три - Джон Гоуди

Мюррей Лассаль холодно спросил:

— Что вы делаете на этом телефоне?

— О, это легко объяснить, — с готовностью заверил Томпкинс.

— Так объясните.

— Видите ли, я был в кабинете председателя, когда вошла мисс Сельвин и сказала… Не могу ли я чем-то помочь, Мюррей? В любом случае, если я могу помочь…

Лассаль в двух словах объяснил Томпкинсу ситуацию.

— А теперь, если вы лично не вправе перевести миллион долларов, я хотел бы, чтобы вы прервали вашего старого болтуна. Немедленно. Вы меня поняли?

— Мюррей… — Томпкинс почти стонал. — Я не могу. Он разговаривает с Бурунди.

— Бурунди? Это что ещё такое, черт возьми?

— Это страна. В Африке. Одна из вновь образовавшихся развивающихся африканских республик.

— Меня это не впечатляет. Прервите разговор и приведите его к телефону.

— Мюррей, вы не понимаете. Бурунди… Мы их финансируем.

— Кого это — их?

— Я вам уже сказал. Бурунди. Всю страну. Так что видите, почему я не могу…

— Я вижу только бывшего киношника, который мешает работе городских властей. Рич, я раскрою ваш секрет, не сомневайтесь. Дайте мне его через тридцать секунд, или я разнесу вашу тайну по всем городам и весям.

— Мюррей!

— Отсчет времени пошел.

— И что ему скажу?

— Скажите, чтобы он сообщил в Бурунди, что его ждет более важный местный звонок, и что он им перезвонит.

— Господи, Мюррей, понадобилось четыре дня, чтобы организовать этот разговор, у них очень плохая телефонная сеть.

— Осталось пятнадцать секунд, потом я начинаю связываться с прессой. Рипаблик Пикчерс, Вера Ральстон, — насчет парней, сводничавших для актрис, оказавшихся в Нью-Йорке в затруднительных обстоятельствах…

— Я приведу его. Не знаю как, но приведу. Подождите!

Ожидание оказалось столь непродолжительным, что Лассаль почти воочию увидел, как Томпкинс пересек кабинет и прервал разговор с Бурунди буквально на полуслове.

— Добрый день, мистер Лассаль. — Голос председателя правления звучал мрачно и сдержанно. — Насколько я понимаю, в городе возникла чрезвычайная ситуация?

— Террористы захватили поезд метро. Семнадцать человек оказались в заложниках — шестнадцать пассажиров и машинист. Если мы меньше чем через полчаса не доставим им миллион долларов, всех семнадцать перебьют.

— Поезд метро, — протянул банкир. — Это что-то новенькое.

— Да, сэр. Теперь вы понимаете, почему такая спешка. Есть какие-то проблемы получить такую крупную сумму наличными?

— Через федеральный резервный банк — никаких. Конечно же, мы с ним сотрудничаем.

— Хорошо. Не могли бы вы распорядиться поскорее их нам выдать?

— Выдать? Как я могу их выдать, Лассаль?

— Одолжить, — Лассаль повысил голос. — Мы хотим занять миллион. Независимый город Нью-Йорк.

— Одолжить… Видите ли, мистер Лассаль, существуют определенные технические правила. Такие, как разрешение, подписи, сроки, продолжительность займа и, может быть, ещё некоторые детали.

— При всем моем уважении к вам, мистер председатель, у нас нет на все это времени.

— Но «все это», как вы говорите, имеет значение. Вы же понимаете, у меня тоже есть люди, которые меня выбирают. Директора, ответственные служащие, держатели акций банка, и они меня спросят…

— Послушайте, чертов ублюдок, — закричал Мюррей и замолчал, напуганный собственной наглостью.

Но отступать или извиняться было уже поздно, и в любом случае это не в его стиле. Он двинулся дальше, и в его голосе прозвучала открытая угроза.

— Вы хотите впредь вести наши дела? Вы же понимаете, я могу завернуть за угол и обратиться в другой банк. И это будет только начало. Я смогу найти нарушения практически по любому из наших счетов!

— Еще никто и никогда, — медленно и удивленно протянул банкир, — не награждал меня подобными эпитетами.

Еще была возможность принести искренние извинения, но Лассаль решительно её отбросил.

— Ну, мистер председатель, я скажу вам кое-что еще. Если вы немедленно не начнете заниматься деньгами, эти эпитеты станут повторять все вокруг.

Решение, принятое в особняке Грейси, поступило от комиссара полиции начальнику полиции округа, от начальника округа — заместителю главного инспектора Даниельсу, находившемуся в кабине поезда Пелхэм Час Двадцать Восемь, стоявшего у платформы на Двадцать восьмой улице, а от него Прескоту в центре управления. Прескот вызвал поезд Пелхэм Час Двадцать Три.

— Мы согласны заплатить выкуп, — сказал он. — Повторяю, мы заплатим выкуп. Как поняли?

— Я вас понял. Теперь я передам дальнейшие инструкции. Вы должны их выполнить абсолютно точно. Поняли?

— Понял, — вздохнул Прескот.

— Три пункта. Первое: деньги должны быть выплачены пятидесяти и стодолларовыми банкнотами следующим образом: пятьсот тысяч долларов стодолларовыми банкнотами, и пятьсот тысяч долларов пятидесятидолларовыми. Повторите.

Прескот медленно и внятно повторил слова Райдера, причем сделал это скорее для заместителя главного инспектора, который следил за разговором и мог слышать только то, что говорил Прескот.

— Таким образом, это составит пять тысяч стодолларовых банкнот и десять тысяч пятидесятидолларовых. Пункт второй: банкноты должны быть сложены пачками по двести штук в каждой, перевязаны толстой резиновой лентой вдоль и другой лентой — поперек пачки. Как поняли?

— Пять тысяч сотенных, десять тысяч полусотенных, в пачках по две сотни штук, перевязанных вдоль и поперек резиновой лентой.

— Пункт третий: все банкноты должны быть старыми, номера серий случайными. Как поняли?

— Все банкноты старые, — сказал Прескот, — и номера серий не должны идти подряд.

— Вот и все. Когда деньги доставят, вы снова свяжетесь со мной для получения дальнейших инструкций.

Прескот связался с поездом Пелхэм Час Двадцать Восемь.

— Я все понял из ваших повторений, — сказал заместитель главного инспектора, — и сообщение уже пошло наверх.

Но Прескот повторил все снова — на тот случай, если главарь бандитов прослушивает разговор. Скорее всего, у тех не было особых возражений, что полиция их слушала, но не следовало давать им лишний шанс для претензий.

Заместитель главного инспектора приказал:

— Свяжитесь с ними снова и постарайтесь выиграть для нас дополнительное время.

Прескот вызвал Пелхэм Час Двадцать Три, и когда главарь ответил, сказал:

— Я передал ваши инструкции, но нам нужно больше времени.

— Сейчас два часа сорок девять минут. У вас двадцать четыре минуты.

— Будьте же благоразумны, — взмолился Прескот. — Деньги нужно пересчитать, сложить в пачки, доставить… Это просто физически невозможно.

— Нет.

Жесткий неуступчивый голос на мгновение обескуражил Прескота, заставив ощутить собственную беспомощность. В другом конце комнаты Коррел яростно что-то кричал, пытаясь разогнать образовавшуюся пробку. Такой же подонок, как и террористы, — подумал Прескот, — его интересует только то, чем он сам занимается, а на пассажиров ему плевать. Он успокоился и вернулся к пульту управления.

— Послушайте, дайте нам ещё пятнадцать минут. Какой смысл убивать невинных людей, если в этом нет никакой необходимости?

— Невинных людей не бывает.

О, Господи, — подумал Прескот, — он просто ненормальный.

— Пятнадцать минут, — повторил он. — Стоит ли убивать всех этих людей ради пятнадцати минут?

— Всех? — В голосе главаря звучало удивление. — Если бы вы нас не заставили, мы вообще никого не стали бы убивать.

— Конечно, не стали бы, — согласился Прескот и подумал: это первая человеческая или почти человеческая эмоция, прозвучавшая в ледяном голосе. — Так что дайте нам ещё немного времени.

— Потому что если мы убьем их всех, — холодно продолжил голос, — то лишим себя средства давления. Но если мы убьем одного, двоих или даже пятерых, в наших руках их останется ещё достаточно. По истечении назначенного срока вы станете терять по одному пассажиру в минуту. Больше я ничего обсуждать не намерен.

Оказавшись на грани отчаяния, Прескот готов был пойти на любое унижение, но понимал, что лишь столкнется с неумолимой волей. Поэтому, изо всех сил стараясь справиться с голосом, он переменил тему:

— Вы позволите нам забрать начальника дистанции?

— Кого?

— Человека, в которого вы стреляли. Мы хотим послать санитаров с носилками и забрать его.

— Нет. Этого позволить мы не можем.

— Может быть, он ещё жив. Возможно, он страдает.

— Он мертв.

— Почему вы так уверены?

— Он мертв. Но если вы настаиваете, можем всадить в него полдюжины пуль, чтобы избавить от страданий. Если он действительно страдает.

Прескот оперся обеими руками на пульт управления и медленно склонил голову. Когда он снова её поднял, глаза его были полны слез, и он не мог сказать, чем они вызваны: яростью, жалостью или какой-то жалящей душу комбинацией обоих этих чувств. Потом достал носовой платок, по очереди по очереди промокнул глаза, позвонил заместителю главного инспектора и безразличным тоном доложил: