Читаем без скачивания Пелхэм, час двадцать три - Джон Гоуди

Некоторые команды телевизионщиков засели в зданиях вокруг перекрестка и из их окон передавали панорамы собравшейся толпы, окружающего городского ландшафта, кирпичных и оштукатуренных домов, холодно поблескивающих стеклами окон на ярком солнечном свете, сотен собравшихся полицейских машин. С помощью телеобъективов выделяли колоритные физиономии и хорошеньких девушек. В это же самое время другие команды действовали на уровне улицы. Большая их часть, отчаявшись пробиться к полицейскому штабу на стоянке машин в юго-западном углу рядом со входом в метро, занялась интервьюированием «людей с улицы».

— А что вы думаете, сэр… — популярный телерепортер из отдела новостей, выступавший в шестичасовой вечерней программе, сунул микрофон в лицо человеку с тремя подбородками, сигарой в углу рта и пачкой программ скачек в правой руке, которой он жестикулировал. — Есть ли у вас какие-то соображения по поводу драмы, разыгравшейся буквально у нас под ногами?

Мужчина погладил свои подбородки и повернулся лицом к камере.

— А какие именно вопросы вы бы предпочли прокомментировать?

— Давайте займемся вопросом обеспечения безопасности в метро. Некоторые считают, что наше метро — настоящие джунгли. Есть у вас какие-либо замечания на этот счет?

— Джунгли? — В голосе мужчины с сигарой явно слышался уличный выговор. — По моему мнению, оно действительно похоже на джунгли. Джунгли!

— В каком смысле оно похоже на джунгли?

— Там полно диких животных.

— Сэр, вы постоянно пользуетесь метро?

— Практически каждый день, если вы это называете постоянным. А что прикажете делать, идти пешком из Бруклина?

— И во время этих ежедневных поездок вы испытываете беспокойство?

— А что же делать?

— Вы бы чувствовали себя в большей безопасности, если бы вместо восьми часов в день поезда и платформы патрулировались полицией круглосуточно?

— Уж как минимум двадцать четыре часа.

Рассмеявшись и отвернувшись к толпившимся за ним людям, мужчина уронил программы скачек. Камера продолжала пристально следить, как он собирал их между ног зевак; микрофон был опущен, чтобы слышно было, как он пыхтит от натуги. Но к тому времени, когда он выпрямился, его место уже занял молодой глазастый чернокожий паренек, которого случайно вытолкнула к камере напиравшая толпа.

— А у вас, сэр, есть соображения по поводу метро?

Паренек опустил глаза и пробормотал:

— Оно делает свое дело.

— Вы считаете, что оно делает… делает свое дело. Тогда я делаю вывод, что вы не согласны с предыдущим джентльменом, который считает, что в метро опасно?

— О нет, там очень опасно.

— Грязно, сыро, слишком жарко или холодно?

— Да, сэр.

— Переполнено?

Паренек закатил огромные глаза.

— Господи, вы же сами прекрасно знаете.

— Ну, тогда, если собрать все вместе…

— Оно делает свое дело.

— Спасибо, сэр. А как вы считаете, юная леди?

— А я с вами уже встречалась. Это было на пожаре третьей степени в Краун-хейтс в прошлом году, верно? — Юной леди оказалась белокурая женщина средних лет с пышной прической в виде башни. — Мне кажется, это просто скандал.

— Что именно вы имеете в виду?

— Все.

— Не могли бы вы уточнить?

— А что ещё уточнять, если я говорю обо всем?

— Ладно. Благодарю вас. — Репортеру явно стало скучно, он понимал, что большая часть его интервью пойдет в корзину ради более подходящего материала, хотя редакторы могут оставить пару коротких кусочков, чтобы смех смягчил мрачность происходящего. — А вы, сэр, все время находились здесь?

— Привет, Уэнделл. Ничего, если я буду называть вас Уэнделлом?

— Сэр, террористы требуют миллион долларов за освобождение заложников. Как вы думаете, какую позицию должен занять город?

— Я не мэр. Но будь я — упаси Господь — мэром, то управлял бы этим городом получше. — Мужчина нахмурился, услышав целый хор насмешек и свистков. — Первое, что я бы сделал — избавился от социального обеспечения. Затем я сделал бы улицы безопасными. Потом уменьшил бы налоги. Потом…

Уэнделл постарался превратить зевок в натянутую улыбку.

Стаффорд Бедрик знал, как умело пользоваться своим популярным лицом и голосом. Он отправлял их вперед, как предвестников своего прибытия, как пучки лазерных лучей своей личности, и они прокладывали ему путь в самый центр событий, в данном случае в штаб полиции на автостоянке. Его свита поспешала следом — вьючные животные, нагруженные камерами, кабелями и акустической аппаратурой.

— Инспектор? Я — Стаффорд Бедрик. Как поживаете?

Начальник окружной полиции повернулся, но его желание ответить грубостью умерло в зародыше, ибо он мгновенно узнал лицо, знакомое ему лучше, чем его собственное. Почти рефлекторно он нашел глазами камеру и улыбнулся.

— Вы, видимо, меня не помните, — начал Бедрик с преувеличенной скромностью, — но мы уже несколько раз встречались. Помните, как хулиганы пытались устроить пожар перед русским консульством? Еще, мне кажется, в тот раз, когда президент выступал с обращением к Объединенным Нациям?

— Да, конечно, — начальник полиции благоразумно убрал с лица улыбку; комиссар полиции выразил бы недовольство таким тесным общением со средствами массовой информации, расценив это как утонченную форму коррупции. — Боюсь, мистер Бедрик, что в данный момент я очень занят.

— Стаффорд.

— Стаффорд.

— Я понимаю, инспектор, что это не самое подходящее время для интервью… Надеюсь, у нас будет более приятная возможность встретиться в будущем в передаче «Беседы на самом высоком уровне», это моя постоянная передача… Но, может быть, вы сможете сказать несколько слов в подтверждение того, что полиция принимает все меры, чтобы спасти жизни несчастных заложников.

— Мы принимаем все возможные меры.

— Конечно, самый животрепещущий вопрос обсуждается сейчас за несколько миль отсюда в особняке Грейси. Как вы считаете, инспектор, будет в конце концов принято решение заплатить выкуп?

— Это им решать.

— Если бы решать пришлось вам, как офицеру полиции, вы бы заплатили выкуп?

— Я делаю то, что мне приказывают.

— Конечно, дисциплина — важнейший элемент долга. Сэр, не могли бы вы прокомментировать возникший слух о том, что это преступление является результатом деятельности какой-то политической группы — революционного заговора или чего-то в этом роде?

— Я ничего подобного не слышал.

— Инспектор… — обратился к начальнику полиции водитель в штатском, распахнув дверцу машины. — Сэр, вас просят на связь, это комиссар.

Начальник полиции округа резко развернулся и направился к машине; Бедрик и его команда следовали за ним по пятам. Он сел в машину, захлопнул дверцу и поднял оконное стекло. Потянувшись к переносному микрофону, начальник полиции заметил прижатый к стеклу объектив телекамеры. Повернувшись к ней широкой спиной, он взглянул на противоположное окно. Там появилась другая телекамера.

Спустя пять минут после сообщения о захвате поезда по радио и телевидению в отделе новостей газеты «Нью-Йорк Таймс» раздался телефонный звонок. Звонил человек, назвавшийся братом Виллиамусом, министром саботажа BRAM — сокращением от «Американского Движения Черных Революционеров». Сочным и звучным голосом, в котором звучала вполне серьезная угроза, министр саботажа заявил:

— Я хотел бы сообщить вам, что захват поезда метро, вы понимаете, о чем я говорю, является актом революционного саботажа BRAM. Вы поняли? Ударив точно, вы же понимаете, и жестоко, ударная бригада BRAM воспользовалась таким способом, чтобы выразить белым угнетателям свою решимость. Цель её заключается в том, чтобы ударить Чарли по его самому больному месту, а именно, по кошельку. Деньги, которые мы получим в результате этой революционной экспроприации, будут использованы для дальнейшего удовлетворения революционных надежд BRAM по отношению к Черному Брату, где бы он не находился, вы понимаете, и дальнейшего освобождения Черного Мужчины. И Женщины. Вы поняли?

Помощник редактора, принимавший телефонный звонок, попросил брата Виллиамуса сообщить дополнительные детали, ещё не известные широкой публике, которые могли бы подтвердить, что его организация действительно ответственна за захват поезда.

— Ты поганец, если я расскажу тебе детали, ты будешь знать столько же, сколько я.

— Но если таких деталей не будет, — сказал помощник редактора, — тогда любой может взять ответственность за преступление на себя.

— Любой другой, кто возьмет ответственность на себя, будет просто засранным лжецом. И нечего болтать о каком-то там преступлении. Это чисто политический и революционный акт, вы же понимаете.

— Ладно, министр, — смирился помощник редактора. — Вы хотите ещё что-нибудь добавить?