На памяти Вара так было всегда, а Вар слишком хорошо знал, что уже далеко не молод. Так что упомянутое им правило вполне можно было считать законом природы.
— Август никогда не видел этой страны. Он никогда не видел этих варваров, — возразил Аристокл и, вырвав еще один пучок травы, принялся оттирать им грязное пятно, которого не заметил раньше. — Клянусь богами, господин, если бы император их увидел, он бы решил, что германцы ему не нужны.
Представив себе Августа, осматривающего наблюдательный пост в Минденуме, Квинтилий Вар рассмеялся. Нет, Август, конечно, не был чужд военной жизни — в гражданской войне, последовавшей за смертью Цезаря, он взял верх над лучшими тогдашними полководцами. Но Август, несомненно, принадлежал миру Средиземноморья, и здесь, в мрачных северных лесах, был бы так же неуместен, как рыба в египетской пустыне. Император в Германии? Такое просто трудно себе представить.
«А ведь я тоже принадлежу к миру Средиземноморья, — подумал Вар. — И я все еще хочу, чтобы Август послал меня в Египет, в Грецию… Куда угодно, лишь бы здесь не оставаться. Тут я чужой и никогда здесь не приживусь».
— Ветера, — произнес он вслух.
Увидев впервые этот военный городок на левом берегу Рейна, наместник вообразил, что попал в самое забытое богами место на земле, но стоило ему переправиться через Рейн, в Германию, как стало ясно, насколько мало он знает о забытых богами местах… Если, конечно, боги вообще когда-то об этих местах ведали. По сравнению с Минденумом даже Ветера казалась Антиохией. По сравнению с Германией даже граница Галлии казалась похожей на цивилизованный мир.
— Ветера, — эхом отозвался Аристокл, и Вар уловил в его голосе ту же тоску.
— Мы вернемся сюда весной, — сказал Вар.
— Да, господин, — ответил Аристокл с мученическим вздохом, понимая, что тоже участвует в строительстве великой империи.
Все имеет свою цену. Высокопоставленные римляне нуждались в умных греках, которые помогали им вести дела. В материальном отношении приближенный к господину раб, такой как Аристокл, был обеспечен гораздо лучше, чем если бы оставался свободным человеком в гордой, но бедной Греции. А свобода — что ж, он бы предпочел освободиться от этой грязи на лодыжках и между пальцами ног.
— По крайней мере, на некоторое время мы можем предоставить здешних дикарей самим себе, — промолвил Вар. — Кажется, мы положили неплохое начало.
Он хихикнул, и этот звук получился похожим на кудахтанье.
— Во всяком случае, хочется верить, что именно так это будет выглядеть в глазах Августа.
Сам Август, ясное дело, никогда не покажется в Германии. Но его воля все равно будет выполнена.
VI
Арминий знал, что в Римской империи отдельные дома с участками земли, как правило, объединяют в деревни или города. Германцы селились не так кучно. В лесах можно было наткнуться и на одинокие усадьбы, и на хутора из трех-четырех хозяйств, принадлежащих, как правило, родственникам. У германцев, конечно, имелись и деревни, совсем небольшие по римским меркам.
Арминий впервые увидел настоящий город, лишь поступив на римскую службу.
Он понимал, что города дают людям определенные удобства. Например, принеся в город новости, можно было огласить их всего один раз на рыночной площади — и о них узнавали все горожане. А поскольку окрестные земледельцы являлись в город, чтобы продать плоды своего труда, очень скоро вести разносились по всей округе.
Города были… действенными. В латинском языке существовало такое слово, в отличие от языка германцев. Римские армии тоже были действенными, и Арминию хотелось, чтобы его народ усвоил, что такое «действенный», потому что это понятие было своеобразным оружием, таким же как клинок меча.
Однако Арминий жил совсем в другом мире. Если ему нужно было распространить вести, он не мог просто посетить несколько городов: ему приходилось разъезжать по усадьбам, убеждать мелких вождей и хозяев, чтобы те в свою очередь донесли мысли Арминия до своих людей. Правда, он быстро убедился, что настроить и вождей, и простых общинников против римлян совсем несложно. Для этого требовалось лишь спросить у хозяина, являлись ли к нему прошлой осенью римляне за налогами, а после утвердительного ответа (как правило, сопровождавшегося руганью) задать еще один вопрос:
— А хочешь ты платить им налоги и в будущем году?
Обычно после этого раздавались возгласы ужаса или ярости, чаще — ярости и ужаса одновременно.
— Им повезло, что они забрали у меня скот, просто потому, что застали меня врасплох. Но пусть меня утащат под землю, если им удастся проделать это снова! — такое ему говорили много раз, причем почти одинаковыми словами.
— Но они собираются явиться снова, — утверждал Арминий, ничуть не кривя душой. — И они попытаются убить тебя, если ты не позволишь себя ограбить. Что, по-твоему, стоит предпринять?
На это люди не всегда отвечали одинаково. Многие не верили Арминию или не хотели верить — понятие ежегодной уплаты налогов находилось за пределами разумения германцев так же, как и понятие «действенный». Но Арминий, в отличие от прочих, прекрасно сознавал свою правоту, ибо видел в Паннонии, как собирают налоги. Римляне являлись за налогами ежегодно и ради того, чтобы их собрать, готовы были на все.
Однако Арминий убеждал собеседников, затрагивая в них и другие струнки помимо естественной жадности.
— Когда римляне повадились так же грабить паннонцев, те взялись за оружие и воюют по сей день, — говорил Арминий каждому, кто соглашался его слушать. — А мы? Или паннонцы сильнее нас?
— Нет! — возмущались его собеседники.
Германцы были убеждены, что они — самый сильный народ в мире.
Арминий кивал и соглашался.
— Ты прав. Я сражался с паннонцами. Они довольно сильны, но не сильнее нас. Так, может, они смелее?
— Нет!
Подобный вопрос был оскорблением для любого германца. Этот народ гордился своей отвагой.
И Арминий снова кивал.
— Верно — они не смелее нас. Они, конечно, отважны, спору нет. Но не храбрее нас. Но если им хватает отваги, чтобы воевать с римлянами, почему бы нам не сделать то же самое?
Почти никто из германцев, с которых римляне взяли налоги (а по сути — ограбили), не находил убедительных доводов против войны с Римом. Семена падали на взрыхленную почву, и скоро Арминий начал думать, что куда труднее будет сдержать своих соплеменников, а не повести их вперед. Германцы воспылали желанием немедленно отправиться в поход к Рейну и сжечь все римские укрепления на этом берегу реки.
Унимать излишнее рвение Арминию, как ни странно, помогли вожди, державшие сторону римлян, — такие, как Сегест. Их было не так уж много, но, несмотря на свою малочисленность, они все же обладали влиянием. Римляне завладевали землями не только силой оружия, но и благодаря умению склонять на свою сторону местных лидеров. К таким вождям и к их дружинникам простой народ продолжал прислушиваться.
