— Убирайся к черту! — кричал Распутин. — Я ничего не сделал. Люди должны понять, что никто не загрязняет то место, где он кушает. Я служу царю и никогда ничего подобного не осмелюсь сделать. На такую неблагодарность я неспособен».
Старец действительно не был способен на неблагодарность. Ни на большую, ни даже на малую. Он воздавал добром за добро, а зло обычно прощал.
Когда-то обычный женатый мужик, Григорий Распутин решил испытать себя воздержанием. Достижение бесстрастия было его целью.
С бесстрастием, увы, ничего не получилось. «Блудный бес», а точнее говоря — любовь к жизни, к ее большим и малым радостям, оказалась сильнее воли старца. Тогда Григорий изменил свои взгляды. Конечно же, он страдал. Мучился сознанием собственной слабости, упрекал себя в отсутствии воли.
Похоть возобладала над святостью, и тогда Распутин решил изгонять грех грехом и перестал сдерживать себя. Чистая душа его оградилась от грешной плоти невидимым барьером, и пока плоть грешила, дух пребывал в святости.
Как такое возможно?
А почему бы и нет? Все ведь определяется помыслами, намерениями. Своим многочисленным женщинам Григорий Распутин дарил любовь, наиглавнейший и бесценный дар Божий. Сознание собственной греховности нисколько не умаляло величия любви, а, напротив, возвышало ее еще больше.
Он грешил и страдал. Страдание очищало его ненадолго — плоть начинала требовать своего, и дух снова и снова не мог совладать с нею. Распутин раскаивался, мучился неизбежностью новых грехов и постепенно пришел к выводу о том, что в плотской любви вообще нет никакого греха, подобно тому, как нет его в Любви вселенской.
Тогда он смог вздохнуть спокойно и предаться земным радостям без самоедства. Любовь победила, да победила так, что порой Распутин начинал терять чувство меры…
Но никогда не совершал он насилия над женщинами, ибо любовь и насилие несовместимы. Принуждение убивает любовь и превращает радость в страшный грех.
Выполняя свое предназначение на земле, Распутин дарил утешение всем, кто обращался к нему за помощью. И разве есть его вина в том, что многим женщинам было мало утешения словесного, духовного?
Обличителям же нелишне вспомнить: «Когда же продолжали спрашивать Его, Он… сказал им: кто из вас без греха, первый брось на нее камень» (Иоанн.8:7) и «Нет человека, который не согрешил бы» (2, Пар. 6, 24).
Матрена Распутина писала: «Я запомнила один спор, который шел между Марией Евгеньевной Головиной и Анной Александровной Вырубовой в присутствии, разумеется, отца — во время обычных чаепитий.
А разговор, как это бывало, начался с материй духовных и плавно перетек на материи вполне житейские, к чему, собственно, все, кто не обнаруживал себя ханжой, и стремились.
Что сильнее — любовь или страсть? Где скрещенье? И есть ли оно?
Мария Евгеньевна утверждала, что любовь сильнее страсти, потому что способна длиться дольше, что сладка как раз не страсть, а любовь, и даже безответная, безнадежная, больная и мучительная.
Анна Александровна же, напротив, уверяла, что страсть сильнее, так как всегда подавляет и подчиняет себе любовь, что никакого скрещенья нет и быть не может — либо одно, либо другое…
Обе горячились, сбиваясь от волнения на французский, тут же торопясь перевести каждая отцу свои доводы.
Отец так и не вмешался. Он просто смотрел на них с жалостью — никак не хотели договориться между собой две несчастные в любви и страсти женщины, одна обманутая, другая поруганная».
Ярой ненавистницей Распутина прослыла фрейлина Софья Ивановна Тютчева, внучка известного поэта, состоявшая при царских дочерях. Некоторые склонны видеть в ней безвинную страдалицу, осмелившуюся открыть царю и царице глаза на истинный облик Распутина и за то пострадавшую, а некоторые — весьма самонадеянную дамочку, рискнувшую учить жизни своих царствующих работодателей.
Ее карьера при дворе вначале складывалась весьма удачно. Отличное происхождение (Тютчевы были старинным московским дворянским родом), острый ум, отменные, как и следовало ожидать, манеры, твердый, «настоящий педагогический» характер.
Распутина Тютчева невзлюбила с первого взгляда, невзлюбила беспричинно (не сыграло ли здесь роль «столбовое» дворянское чванство?), невзлюбила, несмотря на то, что нелюбовь эта весьма огорчала ее воспитанниц и саму императрицу. «Я так боюсь, что С. И. (Софья Ивановна. — А. Ш.) может сказать… что-нибудь дурное о нашем Друге. Я надеюсь, что наша няня теперь будет мила с нашим Другом», — писала императрице ее дочь Татьяна в марте 1910 года.
История с Тютчевой длилась долго. Поначалу ее нелюбовь к Распутину вызывала у императорской семьи удивление, граничившее с недоумением, затем стала раздражать. Софья Ивановна унаследовала от деда хорошо подвешенный язык, которым без стеснения молола всякую чепуху, нарушая не только нормы приличия, но и профессиональную придворную этику, согласно которой было не принято выносить сор из избы, то есть из дворца. Смысл ее болтовни сводился к тому, что Распутин — вульгарный хам, что Распутин — развратник, что Распутин имеет обыкновение бесцеремонно врываться в комнаты юных царских дочерей, даже если в это время они лежат раздетыми в постели.
Короче говоря — лезет со своим свинячьим рылом в калашный ряд и делает вид, что так и надо.
Дошло до того, что Тютчева получила взбучку от вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Об этом в феврале 1912 года упомянула в своем дневнике сестра Николая II, великая княгиня Ксения Александровна, некогда весьма благосклонно относившаяся к Тютчевой. «Мама… ругала Тютчеву, которая много болтает и врет», — писала Ксения.
Наконец после бурного скандала, устроенного Тютчевой по поводу все того же посещения Распутиным комнат ее воспитанниц, Александра Федоровна потребовала от неугомонной фрейлины объяснений. Тютчева надерзила императрице и получила приказ удалиться от двора. По другой версии Тютчева сама попросила императрицу отпустить ее домой, в Москву. Министру двора, барону Фредериксу, удивленному столь молниеносной отставкой, было пояснено, что Тютчева вмешивалась в то, что ее не касается, и осмелилась указывать императрице на то, что можно ее детям и чего нельзя.
Протопресвитер Шавельский в своих «Воспоминаниях последнего протопресвитера русской армии и флота» писал: «В среду на первой неделе Великого поста (1912 г.) приехала ко мне за советом воспитательница царских дочерей, фрейлина Софья Ивановна Тютчева, — писал протопресвитер Шавельский. — Она не знала, как поступить: Распутин начал бесцеремонно врываться в комнаты девочек — царских дочерей, даже и в то время, когда они бывали раздетые, в постели, и вульгарно обращаться с ними. Тютчева уже заявляла Государю, но Государь не обратил внимания. Теперь она спрашивала меня, должна ли она решительно протестовать перед Государем против этого. Я ответил, что должна, не считаясь с последствиями ее протеста. Положим, сейчас ее могут не понять и уволить, но зато после поймут и оценят. Если же она теперь не исполнит своего долга, то в случае какого-либо несчастья она подвергнется огромной ответственности. Тютчева протестовала, и ее за это уволили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
