О разводе было объявлено через пять месяцев — запоздалый шок для широкой общественности. Через год Эльфина, Сполох и Дева ненадолго объединились для борьбы с Антитроном IV, но никто всерьез не заговаривал о создании новой команды… Издатели наперебой предлагали миллионы за подробные мемуары, но впустую. Сполох пару раз участвовал вместе с Девой в благотворительный акциях. Вот, пожалуй, и все.
Лили зевает.
— Что, почти закончилось? Поиски Дадли Справедливого продолжим завтра.
— А разве… неужели в твоем будущем показывают этот мультик?
— Древние цивилизации в школе проходили. Я же отличница!
— Как на остров приедем, встречи со старым другом не испугаешься?
— Нет его там. Он слишком умен.
— А Черный Волк так уверен…
— После тюрьмы никто не возвращается к старым развалинам. Он в другом месте прячется, вот посмотришь.
Лили уходит спать. Я доедаю попкорн, дожидаясь развязки. Члены команды не общались со съемочной группой, поэтому «Титан-6» заканчивается серией фальшивых интервью, видеоклипов, нарезанных в виде ответов на вопросы, звучащие за кадром.
Нарезка собрана из съемок, сделанных в разные десятилетия, на разных пресс-конференциях и производит впечатление сборной солянки. Эльфина лепечет что-то про Оберона и своих приятелей-эльфов; Дева шаблонно разглагольствует о правде и справедливости, Мистер Мистик несет зловещую бессмыслицу… Страшнее всего смотреть на Черного Волка — его, наверное, снимали сразу после развода. Кажется, они друг с другом и десяти минут не выдержат, не то что десять лет. Как они вообще собираются победить умнейшего человека в мире без помощи Сполоха?
Я пересматриваю некоторые эпизоды — кажется, разрыв все-таки произошел несколько раньше. Задолго до Титана они прекратили мечтательно улыбаться друг другу; при втором просмотре их добродушные подшучивания выглядят натянутыми. Я все время возвращаюсь к красивому, загадочному лицу. Он улыбается на групповых снимках; с серьезным видом, подобающим государственному деятелю, обращается к делегатам ООН; мрачен и решителен в битве, громит Доктора Невозможного и прочих. Его непоколебимая уверенность неоднократно спасала команду. Никто ни единожды в нем не усомнился — это подтверждают и опросы общественного мнения. Что случилось с совершенным супергероем?
Глава девятая
Мой генеральный план
Лазератор был великим ученым, но люди с банальным мышлением не понимают его работ. Каждая теория должна быть чуть-чуть преступна, иначе это не наука. Чтобы делать что-то стоящее, приходится нарушать правила. В Гарварде этому не учат.
Я не возвращался в альма-матер после выпуска. Вдохнул поглубже; проверил оборудование. Маска сидит ровно, накидка развевается. Самый известный выпускник курса должен выглядеть достойно. Никогда не приезжал на встречи, даже инкогнито. Делать там нечего.
Первый этап захвата мира мной начинается сегодня! Спешка тут излишня, главное — чтобы не поймали. Институт прогрессивной мысли тщательно охраняют. Притаившись в переулке неподалеку, дожидаюсь, когда сменится охрана. С восходом луны начинается отлив; вода в реке, схлынув, обнажает отверстия водостоков. Я напрягаю мускулы; распрямившись, хватаюсь за нижнюю перекладину пожарной лестницы.
Выбираюсь на неровную крышу; лунный свет заливает весь город. Меня заметит любой, если посмотрит вверх… но мир как будто уснул, хотя сейчас всего одиннадцать часов вечера. Вспоминаю ориентиры прежних лет: Мемориальный зал, Тэйер-холл. Световой люк заперт на тот же самый замок, что и двадцать пять лет назад; нашариваю приборный пояс, достаю отмычку — замок поддается без шума, хотя в перчатках и неудобно.
Внизу проходит университетский охранник; только бы не глянул наверх. Застываю на месте; квадратик лунного света переползает по полу ближе к стене. Место знакомое, сюда ведет ход из компьютерной лаборатории (мне парень с факультета вычислительной техники показал), здесь можно спокойно покурить или подумать. Иногда ночами я забирался на крышу — послушать отголоски субботних попоек в жилых корпусах, или проветриться после многих суток сплошного программирования.
Если ты, читатель, хотя бы немного похож на меня, обрати внимание: я нарушаю собственное правило, вернувшись на место преступления. В первый раз я пришел сюда с иной целью: в восьмом классе учительница сказала мне, что я гений. Мне хотелось понять, что это значит.
Кстати, о гениях: обычно представляют себе Моцарта или Эйнштейна. Того, кто умеет делать что-то лучше других. Нечто вполне конкретное — решать задачи, сочинять музыку. В общем, нечто такое, для чего он специально рожден.
Я ждал, что найду свой предмет. Увижу, например, шахматы — или физику, или танцы, или живопись — и тут же узнаю! Я был чужим в этом мире. Мне хотелось сказать о чем-нибудь: «Это мое». Если бы это произошло, то сразу прекратилась бы бестолковая возня, исчезли бы неудачные начинания, мелкие злоключения, досадные провалы… Мне представлялась радость узнавания, дрожь возбуждения, мгновенная уверенность осознания, ошеломленное лицо преподавателя. Настала бы тишина, и в эту секунду я оказался бы в центре вселенной…
В биографиях мужчин и женщин прошлого встречаются подобные описания. Такое могло случиться и со мной. Я, застенчивый, домашний ребенок, мечтал стать избранным. Если бы ничего не изменилось, из меня вырос бы унылый доктор наук, не нюхавший пороха. Я гадал, в какой форме придут перемены, потому что ничто их не предвещало.
Но учительница назвала меня гением. Если бы она только знала…
Мини-лебедка моего собственного изготовления, трос крепится к поясу. В высоте надо мной исчезает квадрат светового люка; болтаю ногами в красных кожаных ботинках, осторожно опускаюсь рядом с телом спящего охранника — единственного свидетеля моего возвращения. Я мечтал, что меня — известного политика и ученого — пригласят выступить на вручении дипломов, и я вернусь, без маски, чтобы рассказать им Правду!
Институт частично открыт для публики. В вестибюле у входа висит объявление о проходящих сейчас выставках: «Гений Леонардо», «Магия друзовых пустот» и «От чего зависит погода?». Кафе закрыто, внутри темно, но видно столик, за которым я сиживал с Эрикой Левенштейн. Запах пустых институтских коридоров вызывает в памяти мой первый визит… Тогда передо мной открывались все дороги… Опускаю тысячедолларовую купюру в коробку с надписью «Заплатите, сколько не жалко» — плата за вход; прохожу через турникет.
Зима выдалась на удивление холодной. Мне, тощему, стеснительному первокурснику, все в колледже казалось в новинку: кирпичные здания, потемневшие от времени деревянные панели — словно попал в огромный и загадочный георгианский особняк дальнего родственника. Обедал я обычно в одиночестве; очки туманились от жара здоровых, юных тел.
